— Смекалка подсказала им, что надо забраться под пол склада и пробуравить доски. Они так и сделали. Потекло зерно струйкой в шляпу, оттуда — в мешок. Вот ведь как! Ловко они это дело обделали, да соседи на них донесли, их и сцапали.
— Эх, не умеем мы, марийцы, жить дружно. Оттого и бедствуем, — сказал кто-то.
— Не то говоришь, — отозвался молодой мариец, нахмурившись. — В том дело, что марийцы разные бывают. Одни от голоду пропадают, другие жрут в три горла. Вот возьми, в нашей деревне есть такой Сидыр Сапан, у него прошлогодний хлеб еще в скирдах стоит. А мы с тобой не могли дождаться, когда новый хлеб поспеет, скорее молоть привезли. Какая у меня может быть дружба с этим Сидыром Сапаном? А ты говоришь «марийцы».
В это время на мельницу пришел Гавриил Васильевич Малыгин. Увидев учителя, Васли немного смутился и хотел незаметно выйти, но тот остановил его:
— A-а, и ты здесь, Мосолов? Ты мне как раз нужен.
Мужики шумно приветствовали молодого учителя. Как видно, многим из них он хорошо знаком.
Дед Ефим, коренастый старик с окладистой рыжей бородой, спросил:
— Что там, Васильич, про войну слыхать?
Малыгин присел на лавку.
— Ничего хорошего с войны не слышно, Ефим Тихоныч. По пути из Уржума заходил я в Лопъял. Семья Ивана Микишкина письмо от него как раз получила. Я нарочно выпросил у них письмецо, чтобы вам прочесть. Вот послушайте.
Малыгин, достав из’ кармана измятый конверт, испятнанный круглыми почтовыми штемпелями, принялся читать солдатское письмо.
— «Дорогие отец и мать, жена Оклюш, сыновья и дочери!
Давно не писал, был тяжело ранен. Сейчас лежу в лазарете в городе Чите. Слава богу, жив. А Выльып Сергей и Придбн Сану в том же бою сложили свои головы. Я это своими глазами видел. В лазарете говорят, что под городом Кинчжоу за три дня полегло костьми сорок тысяч наших солдат. Не знаю сам, как жив остался. Натерпелись мы в тот день страху. Пушку нашу разбило, патроны все вышли. Японцы идут на нас, а мы стоим да грозим им кулаками. Что тут было! Не дай бог никому попасть в такой ад!
Не хотел говорить, да все равно не скроешь: в том бою потерял я руку и ногу. Будь проклята эта война! Кому нужно было везти нас за десять тысяч верст, чтобы нас там уничтожали, как какую-нибудь мошкару. Оклюш, не убивайся, что я стал калекой. Как-никак, но крестьянскую работу буду работать. До свидания, отец и мать, до свидания, Оклюш и дети. К осени ждите домой. 30 июня 1904 года. Ваш Йыван».
Пока учитель читал письмо, ни один из двадцати с лишним человек не кашлянул, не шевельнулся. Тяжело молчали и после, когда письмо было прочитано. Наконец, дед Ефим вздохнул:
— Да что же они делают, эти апицеры! Вывели солдат на войну, а патронов не дали. Это все равно что выйти на молотьбу без цепов.
— Не хватает у нашей армии ни патронов, ни ружей, ни пушек, — сказал учитель.
— Почему?
— Да уж потому. Иначе не трясли бы кулаками перед наступающим противником. Недаром Япония теснит Россию.
— Россию, говоришь? — переспросил дед Ефим. — Разве война идет не на чужой земле?
— Твоя правда, Ефим Тихоныч, война идет в Китае. Русская армия отступает.
— И пусть отступает! — решительно сказал дед Ефим. — Нечего нашим солдатам лить свою кровь на чужой земле!
Малыгин быстро взглянул на старика и ничего не ответил.
Васли, внимательно слушавший весь разговор, подумал с удивлением: «Если русская армия будет отступать, ведь тогда Япония победит Россию. Разве это не будет для всех нас позором?»
На мельницу вбежал мальчик лет двенадцати, внук деда Ефима.
— Дедушка, подошла наша очередь! — крикнул он.
Старик положил большую, как лопух, ладонь на плечо внука и, попрощавшись с учителем, вышел.
Вскоре поднялся Малыгин, поманив с собой Васли.
— Вот что, Мосолов, — сказал он, — я привез сегодня из Уржума химическую посуду и различные приборы для физического кабинета, их надо распаковать и расставить в шкафах. Хотел попросить тебя этим заняться. Сможешь?
— Конечно, Гавриил Васильевич!
— Тогда приходи завтра.
Учитель ушел.
Вдруг со стороны мельницы послышались суматошные крики, потом какой-то мужик подбежал к Васли:
— Эй, парень, иди-ка скорей! С мельником беда!
Васли кинулся на мельницу. Протискавшись между сгрудившихся людей, он увидел Матвея, лежавшего на полу без кровинки в лице.
Васли опустился рядом с мельником на колени.
— Дядя Матвей, что с тобой? — испуганно спросил он и взял мельника за руку.
Тот вскрикнул.
— Руку сломал, — сказал кто-то из помольщиков, и все, перебивая друг друга, принялись обсуждать случившееся.
Оказывается, Матвей, поднимаясь по лесенке к ковшу, оступился и упал на крутящийся жернов. Полу его фартука закрутило осью жернова, и сколько Матвей ни дергал, никак не мог освободиться. Руку прижало к жернову. Ему пришлось бы совсем плохо, не подоспей к нему на помощь дед Епи с ножом. Старик перерезал пояс фартука, мельник свалился с крутящегося жернова на пол.
Помольщики толпились вокруг и бестолково охали.
Лицо Матвея стало землистого цвета, дыхание прерывалось каким-то хрипом.
Васли вскочил на ноги, сказал решительно:
— Запрягите кто-нибудь лошадь! Его надо отвезти в больницу!
