Писатель И. Эренбург был уверен, что войну мы выиграем, но в ходе войны «нам будет очень тяжело. Особенно в связи с неорганизованностью нашего населения». О трудностях войны говорил и К.А. Федин: «Я ждал начала войны каждый день. Вы не представляете себе, какой тяжелой будет эта война». Писатель М. Пришвин в своем дневнике записал: «Москва и Ленинград потихоньку эвакуируются, и уверенно никто не скажет, что Москва не будет взята немцами. Но всякий знает, что Россия останется неразбитой страной и без Москвы». Писатель Н.М. Любимов вспоминал: «Все лето 1941 года Борис Пастернак неукоснительно дежурил, когда ему это полагалось по расписанию на крыше «Лаврушенского дома», меж тем как пламенный советский патриот Асеев, откликавшийся в газетах едва ли не на каждую годовщину Красной армии лефовско-барабанной дробью: «Сияй, пунцовая, \ Пятиконцовая, \ Красноармейская звезда!» – мигом выкатил из Москвы, едва лишь загрохотали первые гитлеровские орудия, за что получил вдогонку двустишие: «Внимая ужасам войны, \ Асеев наложил в штаны»; меж тем как Луговской, Кираснов и другие, задолго до войны призывавшие в своих стихах читателей держать порох сухим, нанимали вместо себя дежурить кого-либо из простонародья, а пролетарский писатель-коммунист Гладков, игравший роль, как в «Анатэме» Леонида Андреева, «некоего ограждающего» вход в бомбоубежище, властной рукой пытаясь оттолкнуть постороннюю женщину, объявил ей: «Здесь только для писателей!»; женщина, в свою очередь, оттолкнула его еще более мощной рабочей мозолистой рукой и, второпях приняв его за существо одного с нею пола, на что физиономия и прическа Гладкова давала ей некоторые основания, проговорила: «Пошла ты к черту, старая б…!» – и благополучно проникла в привилегированное бомбоубежище»[1088].
Отступление советских частей на некоторых участках фронта вызывало среди рабочих фабрик и заводов недовольство Красной армией и ее командованием и порождало сомнение в возможности победы Советского Союза над Германией. Среди негативных высказываний были и риторические вопросы: «До чего мы докатились, отступая такими темпами? Наши солдаты хороши, но командование у нас никуда не годится». Часть интеллигенции считала единственным выходом из создавшегося немедленное заключение сепаратного мира с Германией и полную капитуляцию СССР. Пожалуй, наиболее точную оценку происходивших событий дал заслуженный деятель искусств И.Н. Берсенев: «Рядом с сверхгероической и легендарной доблестью мы на каждом шагу встречаемся с вопиющим отсутствием всякой организованности, с расхлябанностью, глупостью и тупой бездарностью руководителей. Кто ответственен за такое положение? В наших учреждениях сидит много тупоумных чиновников с партийными билетами, которых не арестовывают и не посылают на фронт, а они разваливают тыл и прифронтовую полосу»[1089].
Патриотическое настроение населения выразилось прежде всего в создании народного ополчения. К исходу 6 июля в Москве сформировано 12 дивизий народного ополчения и около 50 тыс. ополченцев из Подмосковья. Дивизиям был отдан приказ об их переводе в военные лагеря, расположенные в 20–30 км к западу от столицы, где ополченцы должны были получить боевую подготовку[1090]. Народное ополчение создавалось и в других городах. В ополчение шли тысячами в закономерно искреннем порыве защищать родную страну, родные города. Первый бой московские ополчены приняли в августе 1941 г. под Смоленском и Вязьмой. Но они оказались заложниками правительства, не готового поддержать это патриотическое движение. Как можно было идти в бой, порой не имея стрелкового оружия? Так, знаменитый Ижорский батальон направился на фронт даже без ножей. Пропорция «человеческого материала и оружия» в 1941 г. была такова: на одну винтовку – 15 ополченцев. Ленинградский плакат осени 1941 г. призывал: «Товарищ! Вступай в ряды народного ополчения. Винтовку добудешь в бою!»[1091].
Следовательно, основная масса населения столицы и других городов поддерживала партийное и государственное руководство Советского Союза и оказывало всемерную помощь Красной армии, сотрудникам ОО и территориальных органов НКВД. В этом плане наиболее характерным было высказывание рабочего Привалова: «Мы перенесем любые трудности, будем помогать нашей Красной армии для того, чтобы советский народ разгромил наголову фашистов». Его поддержал служащий: «Нет предела нашему возмущению. Гитлер посягнул на священные рубежи первой в мире страны социализма. Наш гнев не беспредметный – он вооружает на героические дела как на фронте, так и в тылу. Мы непобедимы потому, что нет силы в мире, которая могла бы победить народ, поднявшийся на Отечественную войну»[1092].
