Первым выступил Чебышов. Голос у него был негромкий, и в зале стояла тишина, даже математики перестали возиться и слушали мэтра. В целом он похвалил работу за современный и, как он сказал, революционный взгляд (ой, как бы дед мне свинью не подложил, не любят в царствование «Миротворца» это слово) на математические проблемы. То есть, подчеркнул он, новизна подхода автора несомненна, глубина проработки тоже, учитывая то, что многие аспекты изложены впервые. Есть некоторая сумбурность изложения в тексте монографии, но при окончательной редакции ее можно будет избежать. Подчеркнул, что моя монография должна стать настольной книгой всякого исследователя, особенно в области медицины, биологии и физиологии, традиционно не считающихся точными науками, но труд автора позволяет отныне считать их таковыми. Автор же, безусловно, заслуживает докторской степени.
Бугаев в целом повторил хорошие слова Чебышова, но затем постарался меня поддеть тем, что Пирсон, оказывается, частично уже опубликовал подходы к применению критерия согласия, и спросил, насколько мне известны эти работы. Что же, до введения критерия еще девять лет, должен же был он ранее что-то написать. Придется выпутываться при помощи критерия согласия Колмогорова.
– Глубокоуважаемый Николай Васильевич, критерий Пирсона работает при теоретическом допущении о характере распределения выборки, но в таком случае могу предложить его видоизменить так, что тип распределения в выборке не будет влиять на результат. – Я начал писать на доске колмогоровские формулы для простого случая, но, как на грех, запутался и не мог довести объяснения до логического итога.
Все молча глазели на мои потуги, затем Бугаев вновь заговорил:
– Александр Павлович, ваш экспромт заслуживает уважения, но все же впопыхах вы ничего не решите. Математика требует вдумчивого подхода, иногда ученый рассуждает о проблеме годами, прежде чем придет к правильным выводам.
Дальше последовали другие замечания, и я почувствовал, что «поплыл». Где-то я выкрутился, опираясь на послезнание, а где-то, как выяснилось, не знал элементарного. С ряда, где устроились питерские математики, иногда раздавались плохо сдерживаемые фырканья. Наконец, Бугаев закончил измываться надо мной, и вердикт его гласил, что автор проделал большую работу и заслуживает степени магистра математики.
Потом были вопросы из зала, в основном старались математики: повторилась история как с Бугаевым. Они быстро нащупали мою слабину: элементарные вопросы университетского курса, но здешнего, университетского курса и работы математиков, чьих фамилий я даже не знал. Не стану же я им объяснять, что свой курс математики XX века я уже изрядно подзабыл и, вообще, больше работал как математик-программист (ага, ты им про ЭВМ еще расскажи…). Пашутин тоже понял, что питерские возят меня «фейсом по тейблу» для того, чтобы потешить собственное корпоративное самолюбие, и пару раз пытался остановить «избиение младенцев», говоря, что вопросы следует задавать ближе к теме диссертации, но тщетно – толпа жаждала крови соискателя: «Распни его!»
Наконец перешли к голосованию. Сначала голосовали за предложенную первым оппонентом докторскую степень: как я и ожидал, забаллотировали, всего три белых шара; потом за магистерскую – и здесь ученый Совет сжалился – большинством голосов мне присвоили степень магистра математики.
Я поблагодарил оппонентов, председателя и членов ученого совета за оказанную честь, еще говорил что-то уместное случаю и кланялся, принимая поздравления. Спектакль закончился, я стал магистром, что в Российской империи давало право на чин IX класса, то есть титулярного советника, а его я уже «проехал». Так что кроме права носить серебряный академический значок с узорчатым ромбиком и синим крестом под двуглавым орлом, ничего я не заработал (у выпускника университета ромбик был белый, эмалевый, а у доктора наук – такой же, как у магистра, но золотой). Возможно, мое сочинение, изданное минимальным тиражом, будет пылиться в университетских библиотеках, и кто-то его пролистает, и слава богу, если так.
Профессор Троицкий тоже поздравил, сказал, что он проголосовал за докторскую степень, но члены Совета, конечно, не потерпят в среде докторов 23-летнего коллегу, ему, мол, и в магистры рановато. Но если я захочу, то место приват-доцента на своей кафедре он мне обещает, и докторскую через четыре-пять лет защитить элементарно, внедрив в практику Академии мои методы. Можно даже отдельный курс ввести, что обычно дают читать экстраординарным профессорам[66], тогда доктора мне присудят безоговорочно. Из других университетов записываться на мой курс будут, так что научные перспективы у меня открываются самые широкие. Я, конечно, еще раз поблагодарил доброго профессора и сказал, что подумаю над его предложением.
Потом я вернулся в палату, и мы с Олегом приняли коньячку за новоявленного магистра. Олег спросил, что это я такой «кислый», на что я ответил, что бутылочку заначил, чтобы выпить за докторскую степень.
