— Поначалу мы расчистим город от погорелья, построим шалаши кому надо, а там посмотрим. — Разговаривая с князем Микулинским, Одоевский всё посматривал на Адашева и наконец сказал: — Тебе, сын Фёдоров, от нас, воевод, и от всех горожан будет важное поручение. Поедешь в Москву радеть в приказах за них. Чтобы лес им разрешили брать в государевых лесах, чтобы наместника прислали. У Макария побываешь, о пастыре порадеешь. В Разрядном приказе ты должен добиться согласия селить здесь воинов наших полков на постоянное прожитие.
Даниил не сразу нашёлся, что ответить на неожиданное поручение князя Одоевского. Но ведь это было здорово: забудут об опале Даниила и он вольно поживёт близ матушки с батюшкой, пока суд да дело. Вот только с Иваном не хотелось расставаться. И он сказал:
— Ты, князь-батюшка, большое доверие мне оказываешь. Окажи такое же и Ивану Пономарю. Мы тот тяжёлый воз притянем в Козельск быстро.
Тут вмешался князь Микулинский:
— Ловок ты, смотрю, Адашев. Побратима с собой умыкнуть надумал.
— Семён Иваныч, дорогой, — вступился князь Одоевский, — сейчас ведь не ратная пора, почему Пономаря не отпустить! Да мы и чихнуть не успеем, как они вдвоём обернутся с успехом. Там им и батюшка Фёдор поможет, и братец, любимец царя.
Микулинский окинул Адашева строгим взглядом.
— Ладно, скрепя сердце отпущу их. Да смотрите, канальи десятские, чтобы в апреле были в полку, — сказал он неожиданно весело.
Отправляли в Москву Адашева и Пономаря на другой день рано утром. Князь Одоевский вручил им грамоту с тайной отпиской для Разбойного приказа и прошение о помощи в Поместный приказ. Была отписка и в Разрядный приказ, в коей говорилось, что совершали манёвр в Одоев из-за происков крымцев, и «грамоту» прилагали. Ещё писали о том, как геройски вели себя Адашев и Пономарь в сече на речке Рамасухе, где было положено до трёх тысяч ордынцев. Вручая Даниилу отписку, князь Пётр сказал:
— Подай её самому главе приказа боярину Дмитрию Романову-Юрьеву. И передай низкий поклон от меня.
Ратники, провожая Адашева и Пономаря, грустили и шутили:
— Вы нам из Москвы брёвен на срубы пришлите. Мы из них и поставим избы.
— Э-э, браты, Москва сама со всей державы лес стягивает. Там тысячи домов поднимать надо, — отозвался Пономарь.
— Ладно, брёвна мы и здесь добудем. Вы невест привозите побольше, а то тут три бабки на весь Козельск.
Шутили, а говорили правду: как начнут обустраивать Козельск ратники, так без женских рук не обойдёшься. Кому мох драть да на стены класть, как не им! Но и Даниила задели. Рана, нанесённая ему крымцами, ещё кровоточила, и горстка земли с подворья Питирима напоминала ему о невозвратной потере.
Возвращались в Москву Даниил и Пономарь поспешно. Хотели они, чтобы в Козельске не заждались их помощи. Все дни они проводили в седле, на сон и отдых оставляли считанные часы. Приехали они в Москву в конце сентября, в день апостола Иоанна Златоуста. Путь держали на Сивцев Вражек в надежде, что погорельцы уже покинули подворье купца Хвощева. Весь Арбат был похож на огромную стройку. Всюду белели срубы. Кое-где виднелись стены возводимых каменных домов. Как повернули на Сивцев Вражек, Даниил сразу отличил свои новые палаты с двумя просторными светёлками — всё, как советовал староста Авдей, под черепичной кровлей. На дворе было людно. И все мастеровой народ — костромичи. Но родных не было видно. Управлял делами Авдей. Он и встретил Даниила и Ивана.
— Слава Богу, жив-здоров вернулся батюшка Даниил. А твои-то родимые все страдают по тебе. Вы же оба сокола прилетели.
— Вот, прилетели, право, дядя Авдей. А где же наши?
— Так батюшка с Алёшей на службе, а матушка пока у Хвощевых ютится. Мы-то подзапоздали. Так ведь нового много строим. Пока погреб дубовый опустили, две светёлки подняли... Да и дорога дальняя брёвнышки подвозить, — словно оправдываясь, говорил Авдей.
— И то сказать, вширь и ввысь размахнулись. А славно, славно всё получается, — похвалил Даниил.
— Ты, Данилушка, в палатах посмотри, тогда и лестно будет от тебя слово услышать.
Даниил и Иван отправились осматривать палаты. Как вошли, в нос им ударил смоляной дух. Всё в покоях сверкало янтарными искрами: стены, потолки, полы. Мастера ставили печи. Как завершат, так и въезжать на прожитие можно будет.
— Ой как славно потрудились костромичи! — воскликнул Даниил. — Вот уж у кого золотые руки, — похвалил он Авдееву артель.
— Так ведь отродясь не умеют наши плохо робить. Ну а вы-то как, Данилушка? Я смотрю, ликами посуровели.
— Да что, дядя Авдей, на береговой службе как на войне, а война — ты сам знаешь, что это такое.
— И то верно. Знать, хлебнули горюшка. Так, может, баньку вам согреть с дороги-то? А там, глядишь, и батюшка с Алёшей подоспеют.
— Баньку можно, дядя Авдей, и нужно. Только ты Ивану её поручи. Он умеет их топить. А я в Кремник сбегаю.
— Ну коль так...
Даниил отыскал Пономаря, который на конюшню успел уйти, сказал ему:
— Иванушка, я в Разрядный слетаю, грамоты отдам. А ты тут баньку спроворь. Тебе Авдей всё покажет, что и как.