Я всегда думал, что боятся только слабые люди, не способные преодолеть свой маленький, дивно выстроенный в собственном сознании мир иллюзий и надежд. Который, сталкиваясь с реальностью, рассыпался в прах. Всегда и беспрекословно.
Пульс в висках участился до барабанной дроби, кулаки начали судорожно сжиматься и разжиматься, а колени подогнулись, не выдерживая резко потяжелевшего тела.
В новой жизни я мог бы считаться спасенным божественным провидением, ведь очутился в здоровом теле. Почки оказались на месте, руки не украшали шрамы от постоянных уколов игл, безразличное ожидание сменилось неизвестностью. Однако, очнувшись в кровати, в окружении совершенно незнакомых мне людей, я не забыл, что было до того, как потерял сознание в капсуле.
Я помнил, но меня, моё эго, моё я, никто не знал. Не наступившее будущее стало прошлым, и я испугался. В первый раз с детства по-настоящему ощутил страх. Боялся до дрожи, до пустоты в груди, до немого крика, навсегда оставшегося в груди. Я был не вовсе мертвый, не совсем живой. Время сжалось до субъективного, а дни, проведённые в постели, показались мгновением.
Тогда, я смог очнуться лишь через три дня, а первым, что услышал, был тихий испуганный девичий голосок: «С…свят?». Моим мостиком к реальности стала невысокая хрупкая девочка с двумя косичками тёмных волос и глазами загнанного оленёнка, которая, заметив, что я в сознании, мелко задрожала, развернулась и выскочила из комнаты.
Я усилием воли вернул сознание из воспоминаний о прошлом в настоящее и рванул к двери в спальную, но после двух шагов потерял равновесие и упал на колени. На четвереньках смог добраться до двери и толчком правой руки открыл её. Воздух, мне нужно на балкон.
— Ха-ха. аха-ха. ха! — разразился я хриплым рваным смехом, не узнавая свой собственный голос. Он будто раздавался со стороны и принадлежал не мне.
Еще одно усилие, и я оказался у балкона. Повезло, дверь была открыта. Дрожа от нехватки воздуха и напряжения, я обессиленно перевалился через порог, а спина больно встретилась с теплым полом балкона. Рот открывался и закрывался сам собой, позволяя свежему утреннему воздуху проникать в легкие.
Через десяток выдохов я смог ухватиться за отголосок мысли и с трудом произнес:
— Кажется, полегчало.
Я едва смог подняться и на негнущихся ногах, всё ещё мелко дрожа всем телом, медленно поковылял к шкафу-купе. Открыл левую створку, взял чистую футболку, переоделся и без сил рухнул на кровать. Если бы я верил в Бога, то, пожалуй, помолился бы ему, ну или ей. Вот бы сейчас не валяться на кровати, как тюфяк, а почитать что-нибудь. Ну хоть бы о богах, но вот незадача, единственный интересный роман про богов писателя-фантаста начала двадцать первого века не увидел жизнь в этом мире. Жаль.
Последний раз паническая атака случилась у меня два года назад в поместье Львовых, когда я обедал с новыми родственниками. В Имперской академии, конечно, кормили как на убой, так как молодым курсантам после тяжелых тренировок и занятий по обязательным предметам требовалась прорва энергии. Тем не менее, сестра обеды прогуливала, предпочитая библиотеку или сад, а Антон, мой «старший брат», всегда отказывался по причине усталости или занятости «делами рода». Поэтому ел я в компании лишь главы нашей ветви.
В Имперской военной академии отпускали домой на месяц летом и на неделю зимой. Зимние каникулы я предпочитал проводить за физической подготовкой и дополнительными занятиями в библиотеке академии, навещая дом лишь на Новый Год и первое число. Летом же, как и положено, на всё время приезжал в поместье в Солнечногорске, которое так и не стало для меня домом.
Сначала, совершенно неожиданно, это почётное место заняла военная академия. В основном благодаря характеру и закалке Игната Васильевича Образцова, который, несмотря на рыжую шевелюру, носит странное прозвище «Синий». Он всегда вёл уроки, не повышая голоса и не угрожая наказаниями курсантам, но на истории, как военной, так и общей, всегда царила идеальная дисциплина. Почему? Игнат Васильевич, несмотря на свой возраст в сорок с хвостиком, обладал богатырским телосложением. Рост под два метра и приблизительно такая же ширина плеч и размер кулака. Он их при мне, кстати, никогда не применял.
Впрочем, не вижу причин для мастера-волшебника пользоваться кулаками. Игнат Васильевич помог мне восполнить знания, в которых проще было посчитать то, что мне известно, своим любимым методом: я дам тебе дополнительную литературу, но есть один нюанс. Оценивались мои усилия лишь по двухбалльной шкале «сдал-не сдал», где первое означало «успешно». С другой стороны, с моими знаниями на тот момент на «хорошо» или «отлично» можно было даже не рассчитывать.
