— Больно интересно! — И напрасно…
Васена лихо, по-мальчишески, свистнула, засунув четыре пальца в рот, потом с разбегу прыгнула на кровать к сестре, и Ксения инстинктивно прикрыла руками живот.
— Вот сумасшедшая!
— Ни за что не узнаешь! — Поджав под себя ноги и чуть покачиваясь, Васена загадочно улыбнулась. — Ну так и быть, скажу, но, чур, по секрету… — Она наклонилась к сестре. — Твоя бывшая симпатия — Константин Мажаров!.. Представляешь? Репетирую с ребятами пьесу, а он входит, весь в снегу, сдирает со своей бороденки ледышки…
— Перестань кривляться, Васка! — Ксения отстранилась от сестры, чувствуя, как одно упоминание имени Мажарова вызывает в пей досаду, почти раздражение. — На тебя это похоясе — не успела познакомиться с человеком и уже вешаешься ему на шею!
— И совсем не вешаюсь!.. И Мажаров, по-моему, симпатичный дядька. Чего ты взъелась?
Васена стремительно соскользнула с кровати, схватила с этажерки гребень и, расхаживая по горенке, стала расчесывать светлые волнистые волосы, оя?есточенно рассекая спутанные пряди.
— Удивляюсь я тебе, Ксюш! Ты у нас самая правильная в семье, все считают тебя справедливой, но почему ты так относишься к Мажарову? Ну что он тебе сделал плохого? Что десять лет назад провожал тебя из клуба, а потом, не сказав, уехал отсюда? Да? И ты не в силах это ему простить, да?
— Ловко он тебя обработал! Выходит, ты больше веришь ему, чем родной сестре?
— Тогда скажи, что ты против него имеешь, и я тебе поверю! — снова подступая к кровати, с жаром говорила Васена. — Он вот живет тут больше двух недель, роется в разных бумагах, чуть не в каждой избе побывал, вся деревня его знает уже… И как я поняла, он на твоей стороне, хочет помочь тебе и другим добиться справедливости, а ты…
— А я в его защите не нуждаюсь! — сурово остановила ее Ксения и начала одеваться. — Можешь хоть влюбляться в него, мне не жалко! Только смотри, потом пожалеешь, да будет поздно!
— Да что поздно-то? Что? — в сердцах крикнула Васена.
Но сестра не отвечала. Она то брала не ту вещь, то надевала наизнанку кофточку. Наконец справилась со своим волнением, погладила смуглую от летнего загара ногу и бережно натянула чулок, следя за тем, чтобы шов ложился посредине.
— Честное слово, я вот нисколечко не понимаю тебя! — продолжала Васена. — Презираешь и чуть ли не ненавидишь такого человека, как Мажаров, а замуж собираешься за… Анохина! Я даже слова не могу подобрать, что это за тип!
В лице ее появилось что-то похожее на вызов, так решительно и твердо сжала она губы, резко откинув назад еще не стянутые ленточкой волосы.
Давав по будем обсуждать то, что касается меня, и никого больше! — Ксения помолчала, встретив насмешливый взгляд сестры. — Мы просто по-разному смотрим на пещи, у каждой из нас свои требования к жизни и людям…
Из кухни потянуло запахом жареного сала, и Ксению замутило. Оставив Васену в горенке, она быстро вышла, но па пороге кухни задержалась, преодолевая приступ тошноты, бегло оглядела сидевшую вокруг большого чугуна семью.
— Вечно собираются по одному, не дозовешься никого! — сердито сказала мать. — Садись, не будем всем кланяться…
Она сняла с черного чугуна крышку, и к потолку метнулся густой клубок белого пара. Роман потеснился, Ксения села рядом с ним и, взяв обжигающую картофелину, перекатывая ее с ладони на ладонь, начала сдирать с нее тонкую кожицу. Брат искоса с нагловатой ухмылочкой поглядывал на нее, словно дожидался удобного момента, чтобы затеять какой-нибудь муторный спор. Смоченные водой жесткие волосы его, ровно зачесанные назад, блестели, смуглое лицо было полно привычного нетерпения — он вечно куда-то спешил, подгонял всех, хотя в этом не было особой нужды, однако все часто заражались его нервозностью и тоже принимались суетиться.
— Послушай, сеструха, когда эта бодяга кончится в нашем колхозе, а? — Роман звякнул ложечкой в стакане. — Никакой власти — паршивой бумажонки подписать некому!.. По мне, хоть посади Ваню-дурачка, и пусть себе подмахивает!
— Ну что ты к ней пристал? — Мать потянула его за рукав, — Она-то тут при чем? Сроду поесть всем спокойно не даст!
— А Ромке кусок в горло не полезет, если он наперед не продерет его хорошенько! — хмуро заметил Корней и наклонился к блюдцу с чаем, словно рассматривая колышущееся отражение своего лица. — Ему все едино, кто будет им командовать, его дело маленькое — исполняй, что прикажут, а там хоть трава не расти!
— Я и сам могу командовать не хуже других! — распаляясь, крикнул Роман. — Нечего из меня мартышку строить! Я сюда работать приехал, а не девок в клубе щупать!
— Ромка-а! Бесстыжие твои глаза! — Корней так грохнул кулаком по столу, что подпрыгнул чугун. — При матери такие слова! Совсем распоясался!
Постукивая суковатой палкой, на кухню вошел дед Иван. Он был в нижнем белье — полосатой рубахе и таких же кальсонах, в наброшенном на сутулые плечи потертом кожушке. Босые ноги его хлябали в больших головках срезанных валенок.
— Опять Ромка бучу поднимает? — просипел он. — Хлебом не корми, а позволь покобениться!.. А как до дела, так он постромки рвать не будет…
