— Еще один праведник явился! — Отхлебнув из блюдца, Роман насмешливо оглянулся на деда. — Тут и без тебя есть кому поучить уму-разуму, только уши развешивай и слушай! Делал бы лучше, что тебе положено, и не лез, куда не просят…
— А кто это положил мне и до конца отмерил? — не уступал дед. — Я вон свой век доживаю, по самой, можно сказать, кромке иду и могу в момент сквозь землю провалиться, а все чего-то жду, вроде чудо какое должно произойти… А ты, выходит, всю свою жизнь наперед до самой могилы видишь?
— Тебе бы, дед, в пустыне пожить, где еще дикие племена бродят, — морщась, протянул Роман. — Они, может, тебя и за Христа бы приняли, заслушались…
— Ты над кем изгаляешься, поганец? — Дед стукнул палкой об пол, затряс гривастой седой головой. — Молоко на губах…
— Оставь его, тятя. — Корней подвинулся на лавке, освобождая место отцу и вошедшей следом за ним Васене. — Мечется как угорелый и норовит любого цапнуть, лишь бы самому полегчало!.. Мать, налей старику чайку погуще…
— Ну его к псу, это хлебово! — Натужно дыша, дед присел к столу. — Ты бы, Полюшка, поискала чего покрепче, а то что-то грудь теснит, дыхнуть не дает…
— Сопьешься, тятя, — недовольно сказал Корней.
— Иной всю жизнь тверезый, и никто ему не рад… Гремя ключами, Пелагея достала из шкафчика настоянную на рябине бутылку водки. Дед отломил от буханки хлеба поджаристую корочку, понюхал ее, озорно сверкнул глазами из-под клочкастых седых бровей.
— Не вешай голову, внучек, ты еще получишь портфелю в руки, натешишь душеньку!.. Голос у тебя, как в радиве, громкий, а чтоб орать на других, много ли ума надо? Вон как Липкой разоряется на всю деревню, и горя ему мало!.. Му, пей, Иван, досуха, чтоб не болело брюхо!
Граненый стаканчик доргался в его руке, как живой. Недоверчиво покосившись, дед еще крепче сжал его узло-ватыми пальцами, поднес ко рту, лязгнул зубами о край. — Вре-ошь, — просипел он, — не вырвешь-си-и!..
Разом опрокинув стаканчик в рот, поцеловал донышко, вытер тыльной стороной ладони мокрые губы, потянулся за картошкой.
Пригибаясь з дверях, на кухню протиснулся Никодим, смущенно улыбнулся. Он тяжело опустился на заскрипевший табурет, неуклюже пригладил пятерней взлохмаченные волосы, с бережной робостью, будто боясь раздавить, принял стакан чаю из рук матери.
— А где же Клава, Дым? — с нежностью глядя на брата, спросила Васена.
Никодим посмотрел на нее, будто не в силах был сразу отрешиться от занимавших его мыслей, потом махнул рукой в сторону прируба. Он относился к Васене как-то по-особенному, баловал как маленькую, после каждой получки приносил ей какую-нибудь безделицу — косынку, ленточку, брошь.
Васена вынула из пышных волос зеленую гребенку и протянула ее брату.
— На, причешись, Дым!
Никодим послушно провел гребенкой по волосам, потом, придвинув сковородку с поджаренными шкварками, стал макать картошку.
На Ксению присутствие старшего брата действовало всегда успокаивающе — при Никодиме как-то все в семье становились спокойнее, даже Роман, не желавший ни с кем считаться. Вот и теперь, поднимаясь из-за стола, Роман вопросительно оглянулся на брата.
— Ну что, займемся сегодня сеялками?
Никодим медленно жевал, как бы раздумывая, и Роман, дожидаясь ответа, неторопливо надел полушубок, стол затягивать ремень.
— Мы же с последним трактором еще не все кончили, — проговорил наконец Никодим и поднял на младшего брата внимательные глаза. — Кабину надо как следует закрепить.
— Ну, это на полчаса дела, не больше.
— Пока все гайки не привинтим и не пригоним к месту, ни за что другое браться не буду! — предупредил Никодим.
— Лады! — Роман придавил на макушке кубанку, хлопнул рукавицами. — Я двинусь, кузнецов потороплю, а ты не засиживайся!
Он взялся за железную скобку двери, но тут же отступил, пропуская вместе с волнами морозного воздуха заиндевелого Егора Дымшакова. Тот продрался через дверь, как воз сена, задевая косяки, шумно отдуваясь, в косматой, собачьего меха, шапке, залатанном шубняке, держа под мышкой ременный кнут. Он был краснолиц, от него веяло стужей, побелевшие от инея брови мгновенно оттаяли в тепле, и на жестких рыжих колючках их повисли капельки.
— Здорово, патриоты родины! — загудел он, сдирая с курчавого воротника льдинки. — Думал, никого уж не застану, а вы, оказывается, еще чаи разводите…
— Это что, тонкий намек? — Роман насторожился. — Поздно, дескать, на работу выходим?
— Смотря по тому, как глотаешь! — Егор рассмеялся. — Если гладко идет, то тонкий, если заденет и царапает, то в самый раз!
— А когда вы просыпаетесь, Егор Матвеевич? — не скрывая своего открытого восхищения задиристым родственником, спросила Васена.
Дымшаков сел на подставленный ею табурет, достал из кармана матерчатый кисет, высыпал щепотку табака на обрывок газеты.
