— На чем мы можем тогда воспитать новых людей, новое отношение к таким начинаниям, как не на огромном, кровном для всех деле? Ведь новый стиль не родится вдруг, не привьется, как вакцина, — он должен родиться в движении, пройти через испытание делом и укрепиться, скажи, не так ли? Да, согласен, что будут частные срывы, возможно, у кого-то возобладают шкурные интересы, но ведь это не причина, чтобы заранее паниковать и отказываться от того, что поможет нам совершить такой прыжок вперед. Наконец, вспомни, как мы работали раньше, когда у нас не было ни машин, ни подготовленных кадров, никакой техники… И мы не опускали руки! Мы строили МТС на голом месте, закатывали первые тракторы в каменные купеческие амбары, в полуразвалившиеся церквушки, черт знает еще куда, лишь бы под крышу, в тепло, перебиться первое время, и… побеждали!
Забыв, что он собрался уходить, Пробатов мерял шагами комнату, говорил по-молодому порывисто, волнуясь и увлекаясь, и Константин, еще недавно связанный глухой неприязнью к нему, сейчас невольно поддавался обаянию Ивана Фомича, заражался его задором и верой. Оседлав венский стул, Мажаров сидел у кафельной печи, прижимаясь спиной к горячим плиткам, и не спускал глаз с Пробатова. Вот он остановился возле круглого столика, заваленного книгами, и стал рыться в них, выбирая из груды и откладывая в сторону: «Анти-Дюринг», «Государство и революция», стенографический отчет Четырнадцатого съезда партии, первый том Сочинений Карла Маркса.
— Ты же еще не поправился, Алексей! Не рановато ли взялся за чтение такой серьезной литературы? — обеспокоенно спросил он. — Это ведь не романы, тут силы нужны…
— Боюсь, Иван, что неоправданно поздно! — Бахолдин снова привалился к подушкам, глаза его в затененных надбровьях сверкали живо, как вода на дне глубокого колодца. — Мы, районные работники, зачастую были марксистами только понаслышке. Кой-чего нахватались в молодости, усвоили вершки, а до самой сути не добирались: некогда было. Одна хозяйственная кампания за другой, суета будней, и так до полного износа. Я вот всю жизнь пытался учить других, а сам остался круглым невеждой…
Он протянул руку к термосу на столе, но Константин опередил его и налил в стакан темного чая. Старик пил маленькими глотками, передыхая и часто облизывая сохнувшие губы.
— Вот перечитываю Ленина, и каждое его слово звучит для меня заново, будто я сроду не открывал его… — Голос Бахолдина был задумчиво-строг. — Конечно, я так же, как и ты, без конца цитировал Ленина, но читал его, всерьез не задумываясь над тем, что делал сам, не сверял с тем, что творилось вокруг меня в жизни!.. А Владимир Ильич учил: не будь бездумным исполнителем чужой воли, докапывайся до истины сам, помни, ради кого ты живешь и работаешь…
— Ну, это ты зря. — Пробатов покачал головой. — Не наговаривай на себя. Дай бог каждому прожить такую жизнь и сделать то, что сделал ты!.. Конечно, за эти годы было всякое, но мы ведь верили, что так оно и должно быть.
— Погоди, не перебивай, — нетерпеливым жестом остановил его Бахолдин. — Я о другом… Недавно вот перечитал его статьи о кооперации и понял, что Ленин всю жизнь спорил с тобой и со мной. Или возьми хотя бы «Лучше меньше, да лучше» — ведь тут почти каждое слово звучит укором… Вот послушай! — Алексей Макарович взял со столика вишневый томик с торчащими бумажными закладками. — Вот это… «Надо вовремя взяться за ум. Надо проникнуться спасительным недоверием к скоропалительно быстрому движению вперед, ко всякому хвастовству и т. д. Надо задуматься над проверкой тех шагов вперед, которые мы ежечасно провозглашаем, ежеминутно делаем и потом ежесекундно доказываем их непрочность, несолидность и непонятость». Не в бровь, а в глаз тебе, Иван!
— Ленин был великим диалектиком, и умению быть гибкими в любой исторический отрезок мы и должны учиться именно у него! Я бы сказал; что… — Пробатов чуть помедлил, как бы тщательно взвешивая каждое слово, — диалектика была внутренним выражением его политического, его жизненного опыта, и нам, чтобы одолеть свои трудности, нужно постигать эту его удивительную способность быть стратегически и тактически точным в любой момент. — Иван Фомич победно оглянулся на Ма-жарова. — И я убежден, что, живи он сегодня, он одобрил бы наше стремление поднять одним рывком отсталые хозяйства. Верно, Константин Андреевич?
Он круто обернулся к Мажарову, и тот радостно кивнул ему.
— Вот видишь, молодые силы поддерживают меня! — посмеиваясь, сказал Пробатов, — Я, по совести, рассчитывал, что твой воспитанник впряжется в работу потяжелее, весь район потянет, а его манит земля… Ну что ж, нам везде нужны толковые люди, и если в колхозах будут такие кадры, тогда и нам куда легче будет… — Он по-прежнему следил взглядом за Мажаровым, пока Константин не отодвинул в сторону стул и не подошел к кровати, на спинку которой опирался секретарь обкома. — Скажите, а что, если вам поработать парторгом в Черемшанке? Можете и свои агрономические пристрастия удовлетворить, и вместе с тем воз придется везти потяжелее… Согласны?
