Приближалась зима, а люди будто не замечали подступающих холодов, работали день и ночь под стук движков, в дымном зареве прожекторов. Еще не было крыши, а рабочие уже встали к станкам, в теплых ватниках, шапках и валенках, и в первую же смену повалил густой снег — он сыпал сверху, кружился над головами людей, но они продолжали работать. Рабочие спали по три-четыре часа в сутки, валились с ног от смертельной усталости, казалось, нет силы, которая поднимет их и заставит снова выстоять у станка целую смену, но Пробатов, сам спавший не больше, чем все, знал, что можно жить на втором дыхании, и не удивлялся, когда заступала новая смена.
И вот уже поползли с конвейера серые туши первых снарядов, и на каждом снаряде известково белели надписи: «В подарок Гитлеру!», «Смерть фашистам!». Трепетало на ветру знамя, играл привезенный из далекого совхоза оркестр, люди обнимали друг друга, целовались, в глазах их стояли слезы… Разве такое забывается? И неужели куда-то могли уйти сила и вера? Почему их не брал в расчет Алексей Бахолдин? Или он был просто раздражен, обижен и подавлен тем, что не может принять участия в этом огромном, захватывающем воображение деле?.. Ведь многие переживали свой уход на пенсию болезненно. Что там ни говори, но если человек был в центре огромного коллектива, привык к мысли, что все нуждаются в его совете, то для него бездействие страшнее, чем любая болезнь. Одно сознание, что жизнь идет без твоего участия, что люди без труда нашли тебе замену, а может быть, даже и дела спорятся лучше, чем при тебе, — одно сознание этого отравно и мучительно. Как заполнить образовавшуюся вдруг пустоту, чем лгать, куда себя деть?..
Думать так о Бахолдине было удобно, но не убеждал ли он при этом лишь самого себя? Почему, несмотря на всю логичность и неотразимость своих доводов, он не чувствовал себя правым до конца?
В номере гостиницы горел яркий свет, у стола сидел Васильев — его постоянный спутник во всех поездках. Он встал, как по команде, привычным жестом одернул гимнастерку.
— Разговор с областью заказан, Иван Фомич!
— Спасибо…
Пробатов помедлил, еще не решаясь сказать Васильеву, что тот свободен, хотя больше всего ему хотелось сейчас остаться одному. Но, похоже, «комиссара» что-то томило, и сам он не собирался уходить.
— Вы что-то хотите спросить?
— Да! Извините, конечно… Тут чепуха всякая. — Васильев взял со стола журнал «Огонек». — Вы случаем не знаете древнегреческих философов, фамилии которых начинались бы на букву «Д»?
— Демокрит, — ответил Пробатов, с удивлением глядя на своего сопровождающего.
— Простите… Нет, не подходит! — Васильев потер ладонью лоб. — Тут, понимаете, должно быть не больше шести букв и фамилия должна оканчиваться на букву «н»… Я уже два часа над этим бьюсь!
Пробатов чуть не вспылил. Вечно этот Васильев потеет над разгадкой головоломных кроссвордов в «Огоньке».
— Вероятно, имеется в виду Диоген, — насупясь, сказал он.
Васильев схватил карандаш и стал вписывать буквы в крохотные клеточки кроссворда.
— Точно! Сошлось, Иван Фомич! — Лицо «комиссара» сияло. — Больно, дьявол, сложный попался!.. Спасибо вам!
«А самого Диогена не удостоил внимания, — усмехнулся Пробатов. — Не спросил о нем ничего».
Он отпустил Васильева, разостлал постель, медленно, как бы нехотя, разделся и, поставив на ворсистый коврик бледные, уже по-стариковски худые ноги с выпирающими, угловатыми косточками суставов, долго сидел в белье, разглядывая неуютное убранство номера — картину с шиш-кинскими медвежатами, рамку под стеклом на стене с описью имущества, находящегося в комнате, жестяные бирки на стульях, дегтярно-черное пятно инвентарного знака на конце белой простыни.
«И когда мы расстанемся с этой казенщиной? — опять раздражаясь, подумал он. — Черт знает что! На всем лежит печать недоверия, безвкусицы и глупости. Ведь в таком номере не только жить, а одну ночь провести муторно».
