Теперь, после разговора в райкоме, эта временная размолвка между секретарями обкома, не до конца высказанные сомнения и даже явное несогласие старика Бахолдина воспринимались Иваном Фомичом как случайное недоразумение — просто люди спорили, еще не представляя реально, как это будет выглядеть на деле, их пугал самый размах начинания. Оттесняя всех, стоял перед его глазами лысоватый, неказистый и хитрый мужичок Аникей Луз-гин и, не мудрствуя лукаво, спокойно, без интеллигентского скептицизма перечислял то, что в силах был выполнить черемшанский колхоз. В отличие от многих работников аппарата он не витал в облаках, не судил обо всем умозрительно, не рассуждал вообще, а твердо, обеими ногами, стоял на земле, поэтому его выкладки и цифры убеждали больше, чем все перестраховочные опасения. Конечно, Иван Фомич не строил иллюзий и насчет самого Лузгана — он крут, грубоват, и людям, наверное, нелегко с ним работать, но зато у него есть воля и характер, способные собрать усилия всех, спасительные качества там, где необходим такой внезапный перелом. А чтобы он не перегибал палку, рядом с ним должен быть такой честный и толковый парторг, как Мажаров. Постепенно сама жизнь заставит их притереться друг к другу и на общем деле сдружиться, и, если мы в каждом колхозе будем иметь таких горячих, поверивших в нашу идею вожаков, мы можем выть спокойны — свернем и не такую гору…
От резкого телефонного звонка Пробатов вздрогнул, но тут же потянулся за трубкой, улыбаясь. Сейчас жена сообщит ему все новости, будет просить его принять на ночь порошки, а он, слабея от подступающей к сердцу нежности, станет ласково отнекиваться.
— Товарищ Пробатов? — Голос телефонистки был подчеркнуто официален. — Вас разыскивает Москва…
В трубке потрескивало, шелестело, точно провода, протянувшиеся над бескрайними просторами, ловили в ночи и шорох поземки, и посвист ветра, и разорванные пространством неразборчивые голоса… Короткий щелчок отключил все звуки, и он услышал знакомый рокочущий голос:
— Иван? Я не разбудил тебя?
— Нет, нет! — торопливо ответил Пробатов, испытывая некоторую неловкость, что вынужден разговаривать, лежа в постели. — Я еще не заснул…
— Извини, что нарушаю твой режим, но ничего не поделаешь — такова ситуация!.. Какая погода у вас?
— Метет… Зима нынче легла рано.
«А ведь он наверняка сейчас спросит о том, что волнует меня и моих товарищей вот уже целую неделю, — подумал Иван Фомич, понимая, что разговор о погоде и о его личном самочувствии является лишь обычной данью вежливости. — Конечно, решающее слово принадлежит мне, и товарищи на меня не обидятся, что я возьму всю ответственность на себя. Или, может быть, стоит повременить, посоветоваться еще разок со всеми? А с другой стороны, какая разница, отвечу я сейчас или днем позже, — мы же никогда не откажемся от того, что выпадает на долю каждого из нас, как счастливый и праздничный случай!»
— Сегодня мне опять довелось побывать у большого человека, — доверительно и тихо проговорил товарищ и помолчал, как бы давая время Пробатову осмыслить всю значительность того, что он собирается ему сообщить. — Я был у него совсем по другому вопросу, по своему ведомству… Но он прежде всего заговорил о нашей задумке и спросил: не отказались ли вы от нее, не сробели? Ну, я, конечно, сам понимаешь, разубедил его и заверил, что вы сейчас только и живете этим делом, что для вас поднять знамя такого соревнования и честь и слава. Надеюсь, я не покривил за тебя и твоих товарищей душой, а?
— Конечно, нет! Что ты! Мы уже обсудили с товарищами в обкоме… Звонили по районам. Секретари выехали на места. Все загорелись этой идеей!
— Вот видишь! Я так и знал! — обрадованно подхватил товарищ. — Ну и на чем вы остановились?
— То есть как на чем? Пока уточняем наши возможности…
— Смотри, Иван, не упусти момент! — предостерегающе и сухо заговорил товарищ. — Тут, понимаешь, дело такое, что могут подождать да раздумать… А вдруг кому-нибудь еще придет такая же идея в голову, вот ты и останешься на бобах!
— Да, да, — машинально ответил Пробатов, чувствуя, как тревога товарища становится, его собственной тревогой, и, теряясь перед тем, что, пока он размышляет и взвешивает все на точных весах, кто-то может неожиданно опередить его и вырваться со своим предложением, — видимо, сама идея быстрого скачка носится в воздухе: если она могла прийти в голову ему и случайно встреченному товарищу, то почему бы ей не возникнуть и в другой голове?
— И сколько же вы собираетесь брать на себя по предварительным наметкам — наверно, два с половиной или три плана? Не меньше?
— Думаю, что нет…
— В каком смысле «нет»? — как бы разочарованно протянул товарищ, и Ивану Фомичу показалось, что он даже услышал его вздох на другом конце провода.
