— Да какой-то приезжий, строгий такой мужчина — и глаза тебе смотрит, не улыбнется, ровно ты в нем как в зеркале отражаешься, и все. — Она вдруг остановилась посредине улицы, точно не в силах была идти дальше. — Ежели бы мой мужик был мертвый, кому бы до него было дело, так я своим умом раскидываю?
— Да, да, — машинально согласился Константин и, не глядя на нее, тихо сказал: — Ведь это я вам принес столько горя, Авдотья Никифоровна…
Она слушала его, не прерывая, и он по-прежнему боялся поднять голову и встретиться с ее глазами.
— Я на вас зла не держу, — будто пересиливая что-то п себе, проговорила Авдотья и коснулась мажаровского плеча. — Не травите себя… Не вы его судили, а время лихое.
Она закусила конец варежки, зашагала крупно, не разбирая дороги, под сапогами ее чавкала вязкая грязь.
— Не надо так, Авдотья Никифоровна! — еле поспевая за нею, говорил Константин. — Вам нужна беречь себя — у вас дети…
— А что, если он мучается где-нибудь и доказать ничего не может? — обернулась Авдотья и вдруг шагнула ему навстречу, заговорила с тоскливой жалобой: — Поспрошайте, у кого можно, вам, гляди, больше поверят со стороны!..
— Сделаю, что только смогу! — горячо пообещал Константин. — Да вы и сами до всего дознаетесь! Все в ваших руках!
— В руках сила, а сердце еще в страхе живет!..
На бугре, где стояла низкая, будто наполовину вросшая в землю ферма, они невольно задержались.
Светлело. Внизу в крошеве ноздреватых, зеленых, полуистаявших льдин двигалась река, неся обрывки унавоженных дорог, клочки сена, пустую железную бочку из-под горючего, затертую среди торосов лодку. Густой стеклянный шорох тек над рекой, иногда заглушаемый тяжелым хрустом и скрежетом. Льдины наползали одна на другую, крошились со звоном, иную выпирало на берег, и она ползла по земле, врезаясь, как в масло, в желтую раскисшую глину.
За рекой в туманной испарине сквозила голубоватая, как вода, озимь, чернели клинья зяби, а еще дальше в прозрачной дымке стояли голые сиреневые леса.
— Торчала бы вот тут целый день и не уходила, — щурясь вдаль, сказала Авдотья. — Не поймешь, что с душой делается…
— Весна, — неопределенно протянул Константин и оглянулся на женщину, точно не узнавая ее.
Лицо Авдотьи было задумчиво и строго, обветренные губы сомкнулись в жесткой складке, но глаза теплели, будто вбирая и рассеянный свет утра, и хмельные наплывы ветра, и тающую голубизну неба, нежданно раскрывшегося в разрывах облаков.
— Особо томишься вот в такую нору, — тихо проговорила она. — Еще снег по овражкам, трава не зазеленела, почки набухли, а ты ждешь чего-то, а чего — сама не знаешь!.. Вроде и с тобой что-то должно случиться, раз кругом все меняется, в обновку наряжается. А как пойдет все в рост, душа уже не ноет, а радуется, конечно, и солнышку, и букашке разной, и листику первому, а ждать перестаешь — будто ни к чему все это, так, пустое… Один, выходит, обман, а каждый раз хочется, чтобы тебя поманили чем-то новеньким. Может, годы думаешь вернуть, а вернуть их уже нельзя…
— Да! Да! — как эхо, отозвался Константин.
— Дунь! Айда! — крикнула спешившая мимо доярка. — Коровы ревмя ревут, а ты тут с парторгом любовь крутишь!
— А тебя завидки берут? — е веселым вызовом спросила Авдотья и по-молодому сорвалась е места, побежала за подружкой. Толкаясь и хохоча, они скрылись в глубине фермы.
Константин вошел следом за ними в дышавшую теплом дверь. Глаза его не сразу свыклись с царившим здесь полумраком. Через всю ферму тянулась горбатая цементная дорожка, припорошенная сухими опилками я соломенной трухой, по обе стороны ее на покатом дощатом настиле стояли коровы. Пахло свежим навозом, опилками, парным молоком.
Мимо Константина, грубо задев его плечом, проскочила молодая доярка и стремглав бросилась к моечной, где толпились собравшиеся на дойку женщины. Она что-то негромко сказала им, и они тотчас окружали ее, сбились в кучу.
«Что-то случилось! — Константина словно кто подтолкнул в спину, и он заспешил к моечной. — Не иначе, какое-то несчастье!»
Но не успел он подойти к дояркам, как они, словно почуяв опасность, разошлись, преувеличенно строго закричали на коров, зазвенели подойниками.
Константин остановился, точно его ударили по лицу. «Ну что я им такое сделал? Почему они не доверяют мне?» Он медленно двинулся вдоль цементной дорожки, останавливаясь то около одной доярки, то около другой, глядя, как мелькают проворные загорелые руки, слушая, как о подойник бьются тугие струи молока.
— Константин Андреевич!
Размахивая газетой, к нему бежала Васена, раскрасневшаяся, только что с улицы.
— Здравствуйте! — Она перевела дух, не спуская с него сияющих глаз. — Пришла вот… Хочу почитать дояркам газету после дойки. Одобряете?
— Вполне. — Он закивал, довольный тем, что хоть одна душа радуется встрече с ним.
— Я теперь буду приходить сюда каждое утро. — Васе-па говорила об этом так, точно ее решение должно было восхитить его. — Утром у меня всегда свободное время. А женщинам весь день и присесть некогда, не то что газету почитать!
— Вы молодец, Васена!
