— Вы молодец, Яранцева! — громко и чуть торжественно проговорил Коробин. — Честно скажу — прямо не ожидал, что вы можете вести себя так твердо и мужественно. Садитесь и рассказывайте все по порядку…
Он был в своем неизменном защитного цвета кителе, удивительно шедшем к его плотной и стройной фигуре. Видимо, он любил этот китель, хотя в последний год надевал иногда темно-синий костюм, светлую рубашку и галстук. Но в костюме Коробин не выделялся среди окружающих его людей, становился похожим на всех остальных, а в кителе выглядел немного суровым и недоступным, каким, по его мнению, и должен быть на людях первый человек в районе. Это было необходимо не столько лично для него, сколько для дела и авторитета учреждения, которое он возглавлял.
Ксения знала, что многие работники осуждали такую черствость и замкнутость в руководителях, звали их «сухарями», но она не разделяла эти взгляды. Она не извиняла ненужную грубость и бестактность, но горячо оправдывала строгость, с которой Коробин относился ко всем. Ведь стоило проявить излишнюю чуткость и стать простым в обращении с теми, кто его окружал и в какой-то мере зависел от него, как непременно возникли бы фамильярность и панибратство. А это рано или поздно могло бы привести к взаимной амнистии грехов и ошибок, к полной беспринципности. Не потакая своим личным пристрастиям и слабостям, он был свободен от всякой предвзятости и имел полное моральное право предъявлять самые суровые требования к другим. Да и люди, чувствуя такую независимость и неуязвимость своего руководителя, в его присутствии подтягивались не только внешне, но и внутренне, хотя за глаза почти все отдавали предпочтение старику Бахолдину.
Коробин слушал Ксению, не прерывая, сосредоточенно хмурил темные брови, кивал.
— А как по-вашему, Ксения Корнеевна, почему так нейтрально отнесся ко всему секретарь обкома? — спросил он.
— Мне кажется, что Иван Фомич не хотел ни на кого оказывать давления и подрывать авторитет райкома партии. Ведь он недвусмысленно выразил уверенность, что райком разберется во всем.
— Ну что ж, пожалуй, вы правы! — согласился Коробин и одобрительно качнул головой. — Скажите честно, а что вы сами думаете обо всем случившемся?
Еще пи разу за три года Коробин не разговаривал с Ксенией так доверительно и всерьез, не интересовался ее мнением — это льстило ее самолюбию, но одновременно заставляло быть осмотрительной.
— Я, может быть, в чем-то ошибаюсь, Сергей Яковлевич, но мне кажется, что обстановка в Черемшанке сложилась не очень легкая. Парторг Мрыхин человек слабый, частенько выпивает, Лузгин его не уважает и не считается с ним, подмял под себя…
— Подмял — значит, сильный! — Коробин рассмеялся отрывистым смешком.
— Да, но ведь если так, то, значит, над ним нет никакого партийного контроля! — возразила Ксения. — И Лузгин, кажется, действительно начинает смотреть на колхоз как на свою вотчину. Председатель он, конечно, опытный, хозяйство ведет умело, лучшей кандидатуры там просто нету, но все же мы его слишком избаловали, и он кое в чем уже теряет меру.
— Конкретнее, — попросил Коробин, и лицо его отвердело, стало жестковато-непроницаемым.
— Он всем грубит, угрожает, недостаточно внимателен к людям, не считается с их насущными нуждами, ему ничего не стоит обидеть любого, оскорбить походя. Он здорово подраспустился и не понимает, по-моему, главного — теперь ведь в колхозе совсем другие люди, чем, скажем, год или два тому назад…
— Вы что-то тут навоображали, товарищ Яранцева! — прервал ее Коробин. — По-моему, люди там те же самые, что и были…
— Нет, нет, Сергей Яковлевич! — с горячей настойчивостью повторила Ксения. — В том-то и дело, что люди и те и не те. Ну как бы вам объяснить…
Она порывисто поднялась, словно то, что она сидела в кресле, мешало ей чувствовать себя свободной и смелой.
— На первый взгляд они как будто ни в чем не изменились, но стоит с кем угодно заговорить, и вы почувствуете, что это уже иные люди… Понимаете? Они, конечно, радуются, что стали лучше жить, что снизились на две трети, а то и больше, налоги, что начали получать каждый месяц денежный аванс. Но, главное, они воочию увидели, что партия всерьез взялась за сельское хозяйство, и если раньше почти всюду говорили об одном хлебе, то сейчас хотят чего-то большего — хотят, чтобы к ним относились, как к действительным хозяевам колхоза, прислушивались бы к их словам… А Лузгин знай себе по-прежнему кричит на них. Но теперь они не желают этого терпеть и сносить… Отсюда и все недовольство.
