— Король Матьяш находится в пути к своей столице Буде. — насмешливо проговорил Лайош. — Там готовятся к большому турниру и празнествам. После этого король отбывает к войску. Как видишь, его величеству некогда заниматься тем, что творится в скромном замке среди Карпат.
— Король умен; своего барона в его домене он не тронет, — сказал Цепеш. — Остается Штефан, наш старый союзник и друг.
— Не забыл же он, — заметил Лайош, — что на отчий стол его посадил именно ты.
— А ведь это его племянница!
— Бежавшая, а значит — сама лишившая себя покровительства дяди. А тот парень пришел в себя, — доложил барон. — Вылакал кувшин воды. И я подумал…
— Говори!
— Я подумал: малый шарик из моей шкатулки в тот кувшин — и нет у тебя больше соперника.
Цепеш хмуро отбил пальцами по краю стола короткую дробь.
— Яд давать — товар портить, — покачал он головой с жестокой улыбкой. — Портить тело, способное долго извиваться в муках.
— Тогда, может быть, сгодится вода? Или огонь, или кол? — вкрадчиво молвил Лайош.
— Нельзя. Я потеряю ее навек.
— Ты ведешь себя, дорогой кузен, будто это и не женщина вовсе. Женщине ее верность не нужна; эта игра нужна мужчине, и любая красотка ведет ее для него, принимая вызов со всей хитростью и лицемерием, на которые способна. Исчезнет мужчина — и она прекратит игру, — до той поры, когда новый дурак даст повод возобновить ее. Сделай так, чтобы соперника не стало, и верность этому человеку не будет ей нужна.
— Замолчи! — прервал его Цепеш. — В женской душе ты так же способен разобраться, как червяк, гложущий книгу, — прочитать хоть строку. Если убить его и показать ей труп — она мне этого вовеки не простит. Если не увидит его своими глазами мертвым — будет ждать этого парня до гроба. Есть один лишь путь, и я принимаю его, хотя для меня и постыден он. Надо уговорить, надо заставить белгородского мужика отказаться от нее самому, отречься. Да так, чтобы она это видела, слышала!
Барон усмехнулся про себя. Давно дорогой кузен не говорил с такой страстью, не был так искренен.
— Истинно говорю тебе, князь! — Лайош поднял руку, вещая, как на проповеди. — Такой женщины в этом замке нет, как и нет вообще на свете. Ты нарисовал ее себе — и молишься.
Влад сделал шаг вперед. Лайош попятился.
— Опомнись, братец! — Он поднял руки, заслоняясь. — Это была шутка.
— Чем больше в шутке правды, тем менее она смешна, — угрюмо сказал Цепеш, помолчав. — Запомни это, братец, и не дразни более меня, это для тебя опасно.
Лайош кивнул, не смея вымолвить слова.
— Менестрели и трубадуры приходили? — спросил Влад, не глядя на родича.
— Званы не раз, братец. Нечего ждать, не придут.
— Буду играть для нее сам. — Цепеш снял со стены лютню, умело настроил, но тут же отбросил на кресло. И, расчесав кудри эбеновым гребнем, направился к тем покоям, где Дракулы держали свою пленницу.
— Да, — вспомнил он уже на пороге. — Вели этой ведьме Чьомортанихе после обеда явиться ко мне!
Лайош в раздумии повесил лютню на место и подошел к окну. Барона всегда ставили в тупик быстрые перемены в настроении его страшного кузена: от вспышки жестокости — к мечтательной нежности, от детской радости — к безумному, всеразрушающему гневу.
В какие опасные затеи втянет его, Лайоша, этот изменчивый, изобретательный авантюрист? Какие еще беды на него навлечет?
Роксану в неволе содержали как приличествовало женщине ее происхождения, величали княжной; слугам же, знавшим для чего и для кого она здесь, случалось, обмолвившись, назвать ее государыней. Она могла свободно гулять по комнатам, лучшим в замке, которые предоставили в ее распоряжение, выходить на балкон, на стену, подниматься на вершину одной из башен. Дальше путь для нее был закрыт, как ей объяснили, — до поры. Комнаты были обставлены с роскошью, до сих пор ею еще не виданной. На туалетных столиках красовались хрустальные пузырьки и вазочки с редкими благовониями и мазями, венецийские зеркала в затейливых серебряных и бронзовых оправах при каждом повороте отражали ее гордую красоту. Служанка, помогавшая ей во время туалета, не отлучавшаяся от Роксаны ни на минуту, по-видимому — рабыня, была нема. Но она умела со вкусом соорудить прическу, выбрать платье, знала толк в ароматных притираниях и маслах. Лицо рабыни хранило следы былой красоты. Какая трагедия крылась за ее участью и немотой, кем была несчастная в свои лучшие времена?
Каждое утро в апартаментах знатной пленницы появлялись свежие цветы, и в этом было главное богатство позолоченной клетки, в которую ее посадили. Цветы, о которых она раньше слышала, но которых не видела никогда.
Цветы приносила ширококостная и приземистая женщина лет под шестьдесят. У этой дамы, выступавшей тяжело и уверенно, лицо над мощными челюстями было украшено целым букетом разнообразнейших бородавок, гладких и пупырчатых, светлых и темных.
— От государя-воеводы, — бросала она каждый раз, принося цветы и меняя в вазах воду.
Роксане, однако, было не до нее.
