— Влад Цепеш, — уточнил Войку, усмехаясь. — Знаю.
— Вы умный юноша. — Лайош добавил в мягкую речь зловещих ноток. — Но знаете в жизни не все. Не ведаете, к слову, что есть смертные муки пострашнее столбовой.[66] Подумайте об этом, юноша, и решайтесь. Время на это у вас еще пока есть.
Барон с достоинством поднялся и вышел. Угрюмые слуги забрали табуреты и свечи, и каменный мешок Чербула погрузился во тьму. На смену им неслышно и нежданно вернулся магистр Армориус. Добрая улыбка старого чародея согрела Чербула. Но ненадолго. Тревожные мысли обступили его, Роксана оставалась в преступных руках похитителей.
— Что убережет нас от худшего, если дни бегут за днями, а я по-прежнему в темнице и бессилен? — промолвил он наконец с горечью.
— То редкое счастье, что выпало тебе на долю, — ответил магистр. — Любовь женщины, сильной духом. Ибо ты не видишь еще, какой тебе достался чистый и твердый алмаз. А Цепеш — заметил. Потому и хочет отнять. Их намерения мне известны, — продолжал старец, — они советуются теперь, как бы наверняка принудить тебя отречься от жены. Спорят о том, чем тебя испытать — голодом или жаждой, холодом или пламенем, водою или железом. Из этой камеры тебя, вероятно, переведут в другую. Будут стараться сломить твою волю, возможно — пыткою страхом, в которой они тоже мастера. Так что не бойся, сын мой, не бойся. Помни: любовь твоей женщины тебя хранит.
Войку очнулся от усыпляющего действия голоса магистра. Старца уже не было. Но предупреждение его вскоре подтвердилось. Засовы скрипнули — ватага тюремщиков явилась, чтобы перевести Войку в другую часть подземной темницы. Чербул успел незаметно вынуть из тайника и захватить с собой сохраненный им засапожный нож.
На резном восточном столике в комнате Роксаны белели, голубели, цвели алыми зорями дивные цветы горных лугов и скал, глубоких карпатских ущелий. Злая бабка Чьомортани, подозрительно поводя по воздуху носом каждое утро ставила цветы в вазу и уходила, недовольно сопя. В горнице появились и иные дары. В один день то было ожерелье из крупных жемчужин, в другой — кусочек животворящего креста,[67] помещенный в золотую ладанку на тонкой цепочке. Роксана не прикасалась к ним, и Цепеш, приходя с ежедневными визитами, не заводил о них разговор. Князь являлся каждый день с ненавязчивой серьезной настойчивостью, был галантен, благороден, любезен. И всегда вовремя уходил — Роксана сама еще не догадывалась, что близилась минута, когда беседа станет для нее невыносимой. Молодая женщина оставалась одна; в это время она читала благочестивые творения отцов церкви, собранные в библиотеке Дракулы, прогуливалась вдоль стены, взирая на окрестные горы и видневшийся меж ними старый Брашов. И предавалась своим мыслям и грусти.
Еще недавно Роксана была юной владычицей забытых тоннелей и пещер в недрах горы, на которой стоял город. Стоя у окна во дворце феодорийских базилеев, княжна с тревогой, но с гордостью слушала вести с городских стен, где храбро бились ее земляки и с ними — юноша Земли Молдавской, которого господь судил ей полюбить и назвать супругом. Потом был трудный путь на Молдову, татарский плен, плавание на мятежной «Зубейде», скорое путешествие по сказочной стране. И вот — новый плен, смертельная опасность для Войку, узкая, как лезвие меча, тропа, по которой Роксана должна пройти, чтобы спасти ему — жизнь, себе же — достоинство и честь.
Что придумают, добиваясь своего, эти люди, в чьи руки они оба попали? Зачем она нужна странному человеку, который твердит, что полюбил ее? Много злого было в князе Владе, но много и человеческого, и при том — глубокая, властная сила. Цепеш-мужчина оставался ей чужим, как ни искусно вел он свою игру. Но Цепеш-человек, с его столь разными чертами, виделся ей все отчетливее. И злое в нем проглядывало все реже.
В тот день князь Влад явился раньше обычного. На обожженной руке белела легкая повязка, на устах сияла улыбка.
— Сегодня в нашем доме праздник, княжна Роксана, — заявил он с порога, — и я пришел просить вас от имени барона Лайоша разделить нашу трапезу.
Пленница покачала головой.
— Воля ваша, моя государыня. — Цепеш поклонился, по челу его пробежала тень. — Праздник будет для меня без солнца. Пусть же озаряет его пламя, которое мы в тот день зажгли!
— Что за день? — спросила Роксана с невольным любопытством.
— Ровно пятнадцать лет назад, — уточнил князь, — наши кони переплыли Дунай. И пошли мои люди гулять — от крепости к крепости, от торга к торгу. Не стало мочи рубить толстые вражьи шеи, не стало коням силы нести мешки с их отсеченными головами.
— И вы празднуете эту кровь! — сдвинула брови Роксана.
— Я люблю вас, княгиня, — с обычной серьезностью сказал воевода. — А потому не хочу обманывать, прикидываясь ягненком. Лучше быть отвергнутым, чем лгать. Я таков, каков есть; таким меня примите или гоните прочь.
— Вы такой, каким, наверное, хотели стать, — заметила пленница.
