— Но каким же я должен был сделаться, о боги! — поднял руки Цепеш. — Моисей учил стада людские одному, Христос — другому, Мухаммед — третьему. Каким же быть на самом деле человеку, кто скажет правду о том ему, слабому и темному. Разве солнце, дерево, река? Или волк, сова, заяц, зубр? Я спрашивал всех — и зря. Кому же следовало мне уподобиться? И я решил: единственно льву.
Князь взглянул в пламя очага; глаза Роксаны невольно остановились на перевязанной руке Цепеша, но он этого будто и не заметил. Цепеш встал и, словно зачарованный, подошел к горящим поленьям.
— Пламя, пламя! — князь протянул к огню сильные ладони с длинными тонкими пальцами. — Почему оно нас так влечет? Почему пробуждает порой дикое желание все сжечь, чужое и свое? Чем так туманит и будоражит душу, что даже в своем очаге видишь огонь пожара? Откуда это в нас, моя госпожа? Может быть, от вечной жажды воли, стремления к свободе от всего, чем обрастает человек в благополучии и сытости, что обессиливает его затем и сковывает, и ленивит, и обращает в раба? Ибо хочет быть свободным беспредельно, от всего, что есть у него и чего нет, от себя самого? Мотылек ничего не сжигает; но и он летит на огонь!
— В вечном мире, коий ждет нас за чертой жизни, каждому уготовано вдоволь огня, — напомнила пленница.
Цепеш взглянул на нее с восхищением.
— Мудрые женщины Византа — вот кто говорит со мной вашими устами, княжна Роксана! — воскликнул он. — Их благочестие и вера, глубокая мысль и трезвый ум — всем этим вы с избытком наделены. И верность, святая верность, делающая вас глухой к моим речам, не дающая вам понять, как бесконечно вы мне нужны! Только вы можете меня защищать, княгиня, от ненавистного мира, поклявшегося меня погубить!
Роксана молчала.
— Все проклинают меня, — говорил между тем Цепеш, стиснув руки. — Турки — за прошлые войны, венгры — за мнимое предательство, мунтяне — за то, что учил их законам чести. Простые люди — за лютость мою, знатные — за то, что по правде их карал. Словно я заперт в сердце скалы, и выхода не будет вовек. Я слышал в младенчестве сказку, — усмехнулся Цепеш, — о витязе, вмурованном в гору. Только любовь прекрасной чужестранки открыла ему выход из этой каменной могилы.
— Не одна красавица захотела бы, наверно, стать такой женщиной для вас, — заметила Роксана.
Улыбка князя Влада отразила бесконечную горечь.
— Я полюбил бы и простолюдинку, презренную рабыню и дочь раба, — вымолвил он словно в лихорадке. — Если бы мог любить до того, как увидел вас! Как нужна юыла мне любовь, как хотелось склониться в ее порыве! Но нет, не было встречи, какая случилась теперь. Боже мой, встать на колени! Почувствовать на лице слезы! Я с детства их не знал: только сталь, железо, камень. И кровь, кровь, кровь. Враждебный мир, пустое небо; не было мне прибежища даже в храме; и даже глядя в господне око под куполом храма в Цареграде, не видел я искры, сказавшей бы мне, что голос мой услышан и молитва принята. Сердце чуяло: даже для бога я чужой. А дьявол мелок и глуп, дьявол — жалкий шут с его рогатым воинством и убогим тартаром!
Роксана слушала в каком-то странном внутреннем оцепенении. Кощунства, какие никогда еще не касались ее слуха, не пугали теперь пленницу: пробудившаяся сила духа служила ей от них щитом. Но справедливая ли кара — такое одиночество, даже для зверя, каким, бесспорно, был этот князь!
— Пусть вы осудите меня, княжна, — продолжал Цепеш глухим от страдания голосом, — но знайте правду: я сделал тогда своим богом утес в горах. Огромный утес, схожий с великаном, вросшим в землю по грудь. Из него вытекал источник. Я приходил туда пешком, один, опускался на колени. Иногда чудилось: мой каменный бог тайным голосом отвечает на мои вопросы, отзывается на мольбы. Мой утес казался мне живым, особенно под снегом или в грозу. Но однажды, на заре, когда солнце осветило то, что казалось мне ликом, я увидел, что мой кумир — простой камень. Я ушел; был бы счастлив заплакать, но слезы не шли.
— Это прозрение дал вам истинный бог, — сказала Роксана.
— Может быть, — кивнул Цепеш. — Если бы он тогда подал мне более явный знак! С тех пор у меня не было больше перед кем склониться, существа или духа, к чьим стопам я мог бы припасть. Недолго, увидев вас в брашовской церкви, я тешился надеждой, что спасение мое — в вас. Но вскоре узнал — вы замужем, судьба показала мне вас в насмешку. Было больно осознать: вы счастливы не со мной.
— И это для вас оказалось достаточно, чтобы принести в мой дом несчастье?
— Я думал: со мною ваше счастье будет полнее, истиннее. Я думаю так, моя госпожа, и теперь, — с новой силой сказал Влад.
— Зачем вы опять об этом, князь? — прервала его пленница. — Какой я была тогда, такова и сейчас: жена простого воина. И эту судьбу я избрала себе сама.
