— Вот тебе и точный расчет! — мрачно пошутил Тимуш. — Враг у границы — и войско короля в сборе. Пану рыцарю не в обиду, — дружелюбно покосился он на Фанци. — Пан рыцарь, небось, на себе испытал обещания своего государя, способность его величества точно рассчитывать.
Михай вежливо промолчал. Старый друг воинственных секеев, воинов-пахарей, потомственных хранителей семиградских границ, бескорыстный защитник их наследственных вольностей, Михай Фанци в то же время с юных лет преклонялся перед Штефаном. Полтора года назад венгерский рыцарь привел на помощь Штефану пятитысячный секейский отряд, храбро бился вместе с ним в великом сражении против турок под Высоким Мостом. Посылая снова Фанци к князю Штефану, король Матьяш преследовал две цели сразу: проявить готовность помочь соседу и удалить хотя бы на время из своих владений беспокойного секейского заступника. На сей раз Фанци ехал в Молдавию без отряда: секеям было приказано влиться в королевское войско, собиравшееся возле Турды под знаменем воеводы Батория.
— Его величество Матьяш, мой король, перед прошлогодней битвой обещал простить все мои грехи, — ответил наконец Михай с тонкой улыбкой. — И сдержал свое королевское слово. В чем могу я упрекнуть своего короля?
— Я провожал вас в прошлый поход, — сказал Тимуш. — Хотел ехать с вами, но старые раны не пустили. Вы отправлялись на бой в полных доспехах. Теперь ваша милость просто налегке!
На рыцаре, действительно, был только панцирь из стальных пластин, нашитых на буйволову кожу, надетый поверх тонкой кольчуги. Голову Фанци прикрывал легкий шлем.
— Научился у сарацин, — не без юмора пояснил тот. — Полные доспехи в наше время, господа, годятся разве что для турнира.
Путники снова вспомнили венгерского короля-рыцаря, его подвиги на ристалище и похождения, его таланты стихотворца и игрока на лютне. Заговорили о любви короля к молодой жене Беатриче, которой он посвящал поединки и сонеты. Матьяш по-прежнему казался безумно влюбленным в свою королеву.
— Скорее всего, славный король Матьяш сам себя в этом уверил, — с иронией предположил Ренцо. — Теперь ему поневоле приходится держаться поближе к красавице-королеве, которую сам окружил таким блестящим двором, с таким множеством молодых рыцарей.
Старый великан-боярин насмешливо фыркнул, от чего шедший под ним жеребец молдавской породы испуганно прянул в сторону.
Войку слушал, не оборачиваясь, не принимая участия в разговоре. Оставив речную долину, дорога опять углубилась в леса.
Родившийся на привольном лимане, в краю степи и моря, молодой белгородский сотник в который раз отдавался властному очарованию древних кодр своей земли. Опять перед ним, в темных просветах между гигантскими дубами, буками и грабами, мелькали скорее угадываемые чутьем быстрые тени зверей и птиц, а может и вправду — русалок и косматых леших. Чья-то морда, а может — рука, внезапно шевелила зеленую бороду вьющегося растения, свисавшую с могучей ветки клена. Сверкали, пробив густую живую кровлю, редкие блики солнца на недвижной глади лесных озер.
Обозы теперь встречались гораздо чаще; торопившиеся к войску бойцы с нескрываемой неприязнью и укором посматривали на хорошо вооруженных хозяев и стражников — добрых с виду воинов, спешивших подальше от угрожаемого рубежа. И те отвечали им вызывающими угрюмыми взорами, а то и вовсе отворачивались, проезжая мимо. Только изредка, поравнявшись с конвоем, Войку останавливал отряд, чтобы узнать у встречных новости. Но радостного в них было мало.
— Много едет греков, — проворчал старый боярин, проехав мимо такого обоза. — Не нравится мне это, сынок, не нравитcя.
— Есть греки и греки, твоя милость, — усмехнулся Войку, вспомнив друзей, рядом с которыми сражался на стенах Мангупа.
— Истинно, — кивнул Тимуш. — Есть греки — пахари, рыбаки, каменщики; то честные люди и добрые воины. Но есть бесчестные торгаши; султан собрал их вместе в стамбульском квартале, имя коему — Фанар; эти ему и служат. А он рассылает их по христианским странам с товарами, будто для торга. И они, бесерменские лазутчики, высматривают для него все, что ни прикажет, разнюхивают, считают. Если надо — нанимают убийц, пускают в дело тайный яд. Чем больше на дорогах этих греков, тем ближе турки, тем скорее может ударить подручная султану орда.
— Уже ударила, — раздался внезапно рядом чей-то звучный голос. Это бесшумно выехал из лесу и присоединился к путникам дюжий молодец на рослом коне.
Появление незнакомца было таким внезапным, что многие всадники в небольшом отряде Чербула невольно схватились за рукояти сабель. Незванного пришельца, однако, это ничуть не смутило.
— Прошу извинить меня, господа, — учтиво добавил он, повернувшись к боярину Тимушу, старшему среди них по возрасту. — Время нынче опасное и неверное; если ваши милости не будут против, я продолжу с вами путь.
— Далеко ли направляется милостивый пан? — с подозрительным вниманием придвинулся Жолдя.
