Пошли между тем новые дебри — глухие, темные. От лесной чащи, несмотря на сухую весну, веяло сыростью. Оживление на древнем шляхе из Сучавы к Семиградью не уменьшалось. Бояре и купцы-богатеи вывозили семьи и добро. Скрипели колесами тяжелые и добротные, сколоченные из плотных дубовых досок, возы; под толстыми полостями из бычьих шкур, перетянутые ременными канатами, тряслись огромные тюки. Поравнявшись с таким обозом, особенно большим и, по-видимому, богатым, охраняемым многочисленным отрядом воинов, в которых нетрудно было угадать немцев и мадьяр, Войку, обернувшись, заметил, как хищно сверкнули из-под густых бровей глаза скутельника Иона. Кто же скрывался под этим именем, и что сулила им эта встреча? Негласно избранный воеводой маленькой четы, торопящийся к полю боя, Войку должен был упредить любые неожиданности, грозящие задержать ее в пути.
К середине дня в сплошной стене кодр открылась светлая ниша уютной поляны. Сделали попас. Клаус и Переш развели костерок, достали из вьюков хлеб и мясо, мех с вином. Скатертью послужила густая, душистая трава. Появились и кубки; Варош нацедил в них вина. Скутельник, не случайно, по-видимому, устроившись рядом с молодым капитаном, вынул из-за пазухи серебряный кубок дивной работы и протянул его Войку.
— Испей, витязь, из моего, — с дружелюбной улыбкой промолвил Ион. — И черная кость понимает красоту…
Войку принял сосуд, поднял его на уровень глаз. Под узорной кромкой, искусно и мелко вычеканенные, будто диковинные письмена, среди волнистых водорослей вились странные рыбы, тупорылые дельфины, нагие гибкие тела купальщиц. Войку поднес кубок к губам; изнутри на него дохнул, согревая душу, холодный жар позолоты, такой густой и яркой, что, казалось, в ее глубине во много раз вкуснее и гуще сделалось белое вино.
— Держу его более для воды, — пояснил скутельник. — каждый раз кажется, будто пью не ее, а чистое золото. Сама вода из него, наверно, и чище, и полезнее, и словно чище от нее становишься сам.
Благодарно кивнув, Войку вернул прекрасный кубок владельцу. «У кого он его добыл, — невольно подумал при этом витязь, — какой ценой?»
Боярин Тимуш, как старший среди путников, разломил каравай; все принялись за еду. Господа и слуги, оруженосцы и рыцари — все сидели вместе, по воинскому обычаю земли, на которую вступили, с аппетитом уничтожая припасенную на дорогу снедь.
— Вижу, витязь, ты меня признал, — улучив минуту, шепнул скутельник Чербулу. — Только прошу: об этом пока — ни слова никому.
Остаток дня проскакали молча: новости, доставленные нежданным спутником, заставляли торопиться. Чем ближе была Сучава, тем меньше попадалось навстречу беглецов. И вот уже на дороге — ни воза, ни телеги, только редкие разъезды княжеских чет. Отряд Чербула пропускали без задержек — охранная грамота за подписью светлейшего воеводы Батория, предусмотрительно врученная ему полковником Германном, неизменно рассматривалась с почтением.
Ночевали у скромной, почерневшей от времени часовни у шляха. Чербул с интересом следил за тем, как при свете привального костра в общем кругу дружных спутников проявляются зачатки все более тесной дружбы между мужами разного возраста, различного роду-племени, воспитания и вкусов. Молдаванин Переш, как и прежде, тянулся к немцу Клаусу. Фанци, испытанный боевой товарищ, предпочитал всем прочим самого Войку. Что касается генуэзца, Ренцо деи Сальвиатти с сыновним почтением, с восхищением даже взирал на грузного и могучего, шумного и добродушного боярина княжьего рода Тимуша, по прозвищу Меченый. Боярина, впрочем, чтили все, с кем ни приходилось встречаться этому седовласому, веселому нравом великану.
— Судьба была милостива ко мне, господа, — со смехом, размахивая полуобглоданной кабаньей ногой, доставшейся ему на ужин, объявил Тимуш, когда речь зашла о том, как встретят их на родине земляки, а может — и родичи разной степени. — Где другие оставляли головы, мне удалось отделаться лишь малой частью моей персоны. — Боярин небрежно коснулся места, в котором основание его крупного, хищного носа утопало в пышных зарослях тронутых сединой усов. — К чему же ей поворачиваться ко мне спиной теперь?
Войку был понятен этот жест. В смутное время ненадолго занявший престол господарь или только претендент на княжий венец, захватив другого, имевшего хотя бы малые права наследовать власть в стране, немедленно казнил возможного соперника. Но был и другой, менее жестокий способ обезопасить себя от конкурента. В Земле Молдавской издавна утвердился обычай: муж с изъяном, с каким-либо видимым телесным недостатком или уродством не мог взойти на престол, какие не имел бы на то права. И некоторые из многих претендентов, объявлявшихся и исчезавших в борьбе за верховную власть в течение двадцати лет, предшествовавших княжению Штефана-воеводы, с наименее опасными родственниками разделывались по тем временам человеколюбиво: приказывали вырезать узнику малую часть основания носа, в перегородке между ноздрями. После этого конкурента отпускали, как правило, не все четыре стороны.
