Это — не ее мир. Она пришла из жизни, которую здесь никто и представить себе не мог. Без Джонса, без его постоянного присутствия она просто сошла бы с ума.
Внезапно на глаза навернулись слезы обиды. Тейт быстро смахнула их и, стиснув зубы, снова выглянула из окна. Невдалеке парил орел, сверкая на фоне гор. «Вот здесь реальность, — твердо сказала она себе, — здесь красота, здесь жизнь, а прошлое — не более чем вчерашний день».
Повернувшись к двери, Доннаси сделала глубокий вдох перед тем, как выйти из комнаты.
Джонс настаивал на уединении, и барон с радостью отделался от него. В любом случае Джонсу не стоило здесь находиться — он напоминал барону о судьбе сына. А его теперешняя раздражительность буквально угрожала ему самому и остальным. Тейт обрадовалась, когда ему разрешили переехать, хотя все понимали, что это скорее ссылка, чем освобождение. Сайла договорилась о доме с двумя комнатами и о сиделке.
Прогулка в деревню и обратно была лучшей частью этих посещений, печально подумала Доннаси. Люди уже привыкли к ней, хотя и воспринимали с большим любопытством, чем ей хотелось бы. Поэтому Тейт позабавило, как несколько женщин уставились на ее одежду. Она почти слышала возмущенные возгласы одних и оценивающие реплики других.
Даже животные тупо глазели на нее. Доннаси часто останавливалась, чтобы подобрать особенно лакомую ветку и подкормить их. Она с трудом привыкала к ламам — для нее они все еще были животными из зоопарка, — но не могла противиться их взгляду. Тейт была почти уверена, что животные разговаривают между собой: после того как она покормила первую ламу, остальные подошли к своим плетеным изгородям и смотрели на нее нежными умоляющими глазами. Доннаси отругала их за то, что приходится продираться к ним через заросли сорняков, и они нетерпеливо закивали в ожидании подачки.
Джонс приветствовал ее с койки, стоявшей около дома. Лежа в тенечке, он пил из высокого керамического кувшина.
— Что, пришла пожалеть инвалида? Поглазеть, чтобы потом можно было уйти, упиваясь своим собственным здоровьем?
Тейт ответила сразу, надеясь, что Джонс не услышит нервную дрожь в ее голосе:
— Джон, ты знаешь, что тебе нельзя так говорить. Ты ведь поправляешься с каждым днем.
Его лицо исказилось в лукавой усмешке, и он поднес палец к виску.
— Это наш секрет, — сказал он. — Никто не должен знать.
Вопреки ее воле глаза следили за пальцем Джонса. Прежде чем Доннаси поняла, что произошло, тюрбан из бинтов был сорван, и она увидела розовую впадину на его черепе. Кожа была выбрита наголо и, казалось, пульсировала, а красная линия шва была слишком нежна и неуместна.
Джонс медленно провел по нему пальцем, его глаза сверлили Тейт.
— Уродство. Гротеск. Вот что ты думаешь. Зная примитивность этих дикарей, это тоже чудо, да? Но ты ведь этого не скажешь. Нет, не скажешь. Ты думаешь, что они такие же люди. Они не такие же. Это заблудшие души. Проклятые.
Опустившись возле пастора на колени, Тейт положила руку ему на грудь, сдерживая, когда он попытался встать. Джонс дал себя уложить. На шее у него вздулись вены, а плоть на ране, казалось, просвечивала. Доннаси отвела взгляд, боясь увидеть пульсирующий в лихорадке мозг.
На его губах появилась пена.
— Убери свои руки! Ты знаешь, как я ненавижу, когда меня трогают. — Джон повернулся, чтобы оглядеться, и снова упал на кровать. Тяжело дыша, он продолжил шепотом: — Не бойся, я не буду говорить о религии, когда кто-нибудь из этих язычников может услышать. Они не знают, что я именно тот человек. Они не должны ничего подозревать, пока не придет время. Я спасу их! Их путь опасен и темен, а я принесу им силу и мудрость. Ты и остальные — если останетесь живы — должны сделать все возможное, чтобы просветить их. Конечно, вы можете не все, потому что вы жили в техногенном обществе. К счастью для этих людей, я знаю правду. Но я не могу позволить себе роскошь убеждения. Королевства растут, и из них произойдут империи. Я знаю, вы все любите болтать о демократии. Меня не интересуют ваши политические игры. Ты же понимаешь, что для меня они — просто ребячество. Меня направляют… Нет, это не то, что я имел в виду, не то, что я говорил. Не смей говорить за меня! Как ты смеешь смотреть на меня так высокомерно!
Тейт попыталась успокоить его, но он отбросил ее руку.
— О, я знаю о тебе все, — прорычал он. — Тебя больше интересует твоя комфортная жизнь, чем твоя бессмертная душа.
— Ты тоже не должен говорить за меня. Я хочу, чтобы ты поправился. Я пытаюсь помочь.
— Хорошо, но не думай, что я буду подлизываться к тебе за это. Несмотря на то что мне сказано, мне необходимо использовать любые средства. Если придется, я обойдусь без тебя, не беспокойся.
Доннаси непроизвольно вскинула голову, но, вовремя обуздав свой гнев, заговорила примирительным тоном:
— Просто будь осторожен. И, конечно, пользуйся своими способностями. Ты можешь убеждать, ты лидер. Если хочешь сделать что-нибудь для меня, то убеди этих людей, что у женщин тоже есть душа. Я не уверена, что они это знают.
Мгновенно лукавое выражение снова появилась у него на лице.
