Головной болью пелопоннесцев была оборона побережья. Дорийские полисы были в состоянии сообща выставить эскадру в сто триер. Этого было вполне достаточно, чтобы прикрыть наиболее уязвимые места, но Леонид настоял, чтобы пелопоннеские корабли вместе с эскадрами Афин, Мегары и Эгины отправились к побережью Магнесии и искали случая для сражения с варварами. Теперь, если вдруг случится, что морской бой будет несчастлив для эллинов, Пелопоннес оставался без прикрытия с моря, и ничто не могло помешать мидянам высадить свое войско где-нибудь в Мессении. Герусии стало известно, что неподалеку от Пилоса бросила якоря эскадра керкирян — шестьдесят новеньких, отлично снаряженных триер. Керкиряне выжидали, намереваясь примкнуть к эллинам, если вдруг случится так, что те будут одерживать верх, или к мидянам, когда станет очевидно, что победа на их стороне. Так повелел городской совет Керкиры. Однако Леонид имел в своем распоряжении доводы более убедительные, нежели приказы керкирских архонтов. Он посетил наварха эскадры Рестия. Их беседа была недолгой, после чего договаривающиеся стороны расстались весьма довольные друг другом. Леонид вернулся на берег без амфоры, доверху набитой серебром, зато с клятвенным обещанием керкирского адмирала, что его флот не позволит мидянам обогнуть мыс Иойнарон. Это была удачная сделка.
Теперь царь мог со спокойной душой собираться в поход.
Что берет с собой спартиат, идущий на войну? Конечно крепкий меч, закаленный в трех водах и оливковом масле. Копье с древком из кизилового дерева, столь прочным, что его почти невозможно перерубить клинком, и несущим смерть острием. Большой овальный щит из дубовых досок, покрытых слоем бронзы. Металл отразит вражеские меч и копье, дерево перехватит стрелу. Еще — панцирь из бронзовых пластин, покрытый чеканным рисунком. Его спартиат оденет перед боем, а живот и бедра прикроет поясом, к которому крепятся металлические полосы, не мешающие бегу. Ноги защитят поножи, голову — гребнястый шлем с личиной. Спартиат возьмет с собой хитон — алый, как кровь, пожалуй, даже алее крови, потому что она незаметна на плотной ворсистой ткани. Враги увидят кровь, лишь когда она пропитает полу и начнет капать на ноги и изрытую землю. И это будет означать, что спартиат умер. Кроме того, лакедемонянин обязан иметь при себе хеник [152]крупы и хеник муки, пять мин соленого мяса, хус [153]доброго вина, соль и котелок для приготовления пищи. Царь вправе взять вдвое больше, но по традиции берет как остальные. Из личных вещей — лишь гребень и немного оливкового масла для волос. Вот и все.
Леонид сложил необходимое снаряжение в одну кучу и опустился на скамью. На душе было тяжело. Все же он успел привыкнуть к этому дому, к городу, даже к жене, которую не любил и которая подарила ему сына.
Он взглянул на Горго, безмолвно следящую за приготовлениями мужа. Она была крупна телом, как и прочие спартиатки, и некрасива. А ему всегда нравились хрупкие и обязательно хорошенькие. А она любила его. Любила… А за что, если спросить? Наверно она и не ответит. Должна любить и потому любила.
Уже стемнело. На столе потрескивала одинокая свеча, раскрашивая стены колеблющимися тенями. Горго ждала, что скажет ей супруг. Но что он мог ей сказать?
То, что не любит ее? Так она знала это.
То, что он вряд ли вернется? Она знала и об этом.
Леонид вдруг вспомнил, что позабыл проститься с Афо. В последний раз они встречались в роще у храма Афродиты. Свидание вышло грустным. Он спешил, у Афо были заплаканы глаза. Это удивительно шло ей, она выглядела такой трогательной и беззащитной. Он так и не попрощался с ней…
Царь вздохнул и подсел к жене. Горго вопросительно посмотрела на него. Вместо ответа Леонид прижал ее к себе. Казалось, Горго только этого и ждала, тут же прильнув к могучей мужской груди. Спартиат грустно усмехнулся. Он пережил множество расставаний, а еще чаще исчезал, не прощаясь. И все это давалось совсем нетрудно, верно потому, что, теряя, он обретал вновь. Да и терял обычно немногое. Это же прощание было совершенно иным. Он терял все, скорей всего и жизнь. И потому лишь эта последняя жизнь казалась настоящей, все прочие были затянуты густой дымкой. Леониду вдруг показалось, что они были прожиты не им, а каким-то другим человеком. Множеством людей. Впрочем, так казалось всегда. Занятно — прожить триста жизней лишь ради того, чтобы запомнить последнюю. Наверно, эта жизнь была дороже других. Наверно, ведь он прожил ее со вкусом и не напрасно.