Фанайял наклонился вперед, погладил свою заплетенную козлиную бородку и внимательно посмотрел на пленницу. Это тоже было беспрецедентно.
– Мой инквизитор Арьенхой рассказал мне очень интересную историю… – сказал он.
Женщина медленно выпрямилась, грациозная, несмотря на железные кандалы. Она не выказывала ни страха за свое будущее, ни стыда за свою наготу пленницы. Жрица была не лишена определенной миниатюрной красоты, подумал Маловеби, но в ней была твердость, которая противоречила мягким коричневым изгибам ее кожи. И было что-то в ее осанке и прищуре, что наводило на мысль о привычках кого-то более старшего, намного более старшего, чем эта женщина, которой на вид было около тридцати лет.
– Он говорит, – продолжал Фанайял, – что ты Псатма Наннафери, Верховная Мать ятверианского культа.
Мрачная и снисходительная улыбка.
– Так и есть.
– Он также говорит, что ты – причина, по которой мы нашли эти земли в огне, когда прибыли сюда.
Пленница кивнула.
– Я всего лишь сосуд. Я наливаю только то, что было налито в меня.
Даже столь немногих слов хватило Маловеби, чтобы понять, что Псатма была грозной женщиной. Она стояла, обнаженная и закованная в кандалы, но ее взгляд и осанка выражали уверенность, слишком глубокую, чтобы ее можно было назвать гордостью, величие, которое каким-то образом опрокинуло преграду между ней и знаменитым Разбойником-падираджой.
– А теперь, когда твоя богиня предала тебя? – спроил тот.
– Предала? – фыркнула жрица. – Еще рано подводить итоги. Это не пари о преимуществах перед проигрышем. Это подарок! Воля нашей матери-богини.
– Значит, богиня желает разрушения своих храмов? Мучения и казни ее рабов?
Чем дольше Маловеби смотрел на женщину, тем больше ему давила на лоб какая-то тяжесть. Ее глаза ярко светились от влажности, делающей ее уязвимой, ее тело привлекало худощавостью крестьянских девственниц. И все же, наблюдая за ней, он продолжал ощущать что-то седое, твердое и старое. Даже пушистый холмик ее женского естества… Она казалась чем-то вроде символа противоречий, как будто взгляд и обещание девственной юности затмили облик старой ведьмы, но не смогли скрыть венчающий ее смысл, висевший вокруг нее, как туман.
Так что даже сейчас, когда она смотрела на Фанайяла, казалось, что-то змеиное проглядывало сквозь ее пристальный взгляд, взгляд чего-то злобного и ставшего безжалостным с возрастом. Оно вспыхнуло в глазах этой женщины, раскрасневшейся, задыхающейся и такой манящей.
– Мы принимаем такие подарки, которые приходят, – напевала она. – Мы страдаем от этой мирской мелочи, и она спасет нас! От забвения! От тех демонов пробудились наши беззакония! Это всего лишь арена, где души поселяются в вечности. Наши страдания – мусор по сравнению с грядущей славой!
Фанайял рассмеялся, искренне забавляясь. Но его юмор резко контрастировал с явным беспокойством придворных.
– Значит, даже твой плен… Ты считаешь это подарком?
– Да.
– А если я отдам тебя на растерзание моим людям?
– Ты не сделаешь этого.
– И почему же?
В мгновение ока Псатма стала застенчивой и одновременно распутной. Она даже взглянула на свою грудь, упругую от невероятной молодости.
– Потому что я переродилась черной землей, дождем и потным солнцем, – ответила она. – Богиня сотворила меня по своему образу, как сладкое, сладкое плодородие. Ты не позволишь другим мужчинам торговать мной, пока твои чресла не будут сожжены.
– Мои чресла? – воскликнул Фанайял с притворным недоверием.
Маловеби пристально уставился на жрицу и заморгал. Она буквально трепетала от брачного обещания, но все же в ней чувствовался запах старого камня. Что-то… Что-то было не так…
– Даже сейчас, – сказала она, – твое семя поднимается к обещанной мягкой земле, глубоко вспаханной.
Мужской смех прокатился по залу, но тут же прервался из-за нехватки воздуха. Даже старый Маловеби почувствовал, как в груди у него что-то сжалось, а по бедрам поползла такая же тяжесть…
И с немалым ужасом колдун Мбимаю понял, что богиня была среди них. Здесь была опасность – большая опасность. Эта женщина шла одной ногой по реальному миру, а другой – вне его…
Он открыл рот, чтобы выкрикнуть предупреждение, но вовремя спохватился.
Он не был другом этим диким людям. Он был наблюдателем, переводчиком. Вопрос заключался в том, будут ли соблюдены интересы Зеума, если Фанайял будет предупрежден. Союзник или нет, но факт оставался фактом: этот человек был фанатиком самого худшего сорта, верующим в веру, фанатиком, который делал дьяволов из богов и ад из небес. Заключить союз, который заслужил бы вражду Матери Рождения, было бы глупым обменом. Зеумцы не могли молиться Сотне, учитывая их веру в заступничество, но они, безусловно, почитали и уважали их.
– Мягкая земля глубоко вспахана, – повторил Фанайял, глядя на тело Псатмы с откровенным голодом. Он повернулся к худощавым и воинственным людям своего двора. – Таковы искушения зла, друзья мои! – крикнул он, качая головой. – Таковы искушения!
Эти слова были встречены еще более сильным смехом.
