– Демоница! – проревел последний кишаурим, повергнув, казалось, весь мир вокруг в безмолвие. Он спустился к ней по ступенькам с напряженным, как у куклы, лицом. – Я знаю истинное направление твоей силы. О тебе пишут в течение многих веков, и все же тебе нужны инструменты – люди. Но все люди могут потерпеть неудачу. Основа – это мы! Ты будешь повержена твоими же инструментами! И ты будешь голодать в своей яме!
– Да! – Псатма Наннафери снова захихикала. – Все люди могут проиграть, кроме одного!
Меппа опустил голову, как будто только сейчас увидел ее сквозь гравированное серебро своей повязки.
– Кроме Доброй Удачи, – сказал он.
– Доброй Удачи? – перепросил Фанайял.
Маловеби замер, затаив дыхание, когда услышал этот вопрос. Эти фанимские варвары не могли понять, к какой катастрофе они стремились. Сотня. Сотня отправилась на войну!
– Существует бесконечное множество путей в потоке событий, – объяснил Меппа своему повелителю. – Добрая Удача, как верят идолопоклонники, – это та совершенная линия действия и случайности, которая может привести к любому результату. Воин Доброй Удачи – это человек, который идет по этой линии. Все, что ему нужно, происходит не потому, что он этого хочет, а потому, что его потребность идентична тому, что происходит. Каждый шаг, каждый бросок игральных палочек – это… – Он снова повернулся к свирепому взгляду ятверианской Верховной Матери.
– Это что? – требовательно спросил Фанайял.
Меппа пожал плечами.
– Дар.
Миниатюрная женщина хихикала и гремела цепями, топая ногами.
– Ты всего лишь временное бедствие! Испытание, которое отделяет верующих от воров. Гораздо более страшная война захватила Три Моря. Богиня сломила ярмо тысячи храмов. Культы вооружаются для битвы. Скачи, фанимский дурак! Поезжай! Покори все, что сможешь! Смерть и ужас съедят вас всех, прежде чем это закончится!
Фанайял аб Каскамандри поднял руку, словно пытаясь вырвать те слова, которые она скрывала.
– Значит, этот твой Воин Доброй Удачи, – рявкнул он, – охотится на аспект-императора?!
– Богиня охотится на демона.
Падираджа повернулся к своему кишауриму и ухмыльнулся.
– Скажи мне, Меппа. Она тебе нравится?
– Нравится? – отозвался слепой, очевидно слишком привыкший к его шуткам, чтобы быть недоверчивым. – Нет.
– А мне – да, – сказал Фанайял. – Даже ее проклятия доставляют мне удовольствие.
– Значит, ее нужно пощадить?
– Она знает, Меппа. То, что нам нужно знать.
Но Маловеби, по коже которого побежали мурашки, понял, как и все присутствующие, за исключением, возможно, кишаурима: разбойник-падираджа просто оправдывался. Несмотря на все свои провокации, несмотря на всю свою смертоносность, Псатма Наннафери оставалась, как она и говорила, мягкой, глубоко вспаханной землей…
И ужасная Мать Рождения будет действовать своей непостижимой волей.
Горе искалечило ее. Горе из-за смерти ее самого младшего, самого нежного и самого уязвимого сына Самармаса. Горе из-за потери ее самой старшей, самой горькой и самой обиженной, Мимары.
Гнев спас ее. Гнев на мужа за то, что он бросил ее на произвол судьбы. Гнев на слуг за то, что они подвели ее, и за то, что они сомневались в ней – сомневались больше всех.
Гнев и любовь милого маленького Кельмомаса.
Она привыкла бродить по дворцовым залам в те ночи, когда сон ускользал от нее. Уже дважды она ловила стражников, бросающих игральные палочки, и один раз парочку рабов, занимающихся любовью в садах Гепатина, – грехи, за которые, как она знала, ее муж наказал бы, но она притворялась, что не замечает.
Почти неизбежно она обнаруживала, что если идет одна, то попадает через пещерное сердце в Императорский Зал аудиенций. Она таращила глаза, вытягивая шею, как делают кастовые слуги, и думала обо всех людях, скрывающихся за парусиной символов, висящих между полированными колоннами. Она взбиралась на возвышение, проводила пальцами по подлокотнику огромного трона своего мужа, а затем выходила на веранду, откуда открывался вид на лабиринт ее столицы.
Как? Как могла низкая и подлая блудница, способная продать свою дочь в голодные времена, стать благословенной императрицей всех Трех Морей? Это, как она всегда считала, был главный вопрос ее жизни, замечательный факт, над которым историки будут размышлять в будущих поколениях.
Когда-то она была колеей на давно замусоренной дороге, а теперь оказалась возницей.
В великих переменах были тайна и красота. Это были гений и сила Кругораспятия, парадокс Всемогущего Бога, висящего обнаженным на железном кольце. Все люди рождаются беспомощными, и большинство людей просто вырастают в более сложные формы младенчества. Но поскольку они – единственная знакомая им вершина, люди постоянно обнаруживают, что смотрят вниз, даже когда пресмыкаются перед могучими. «Все рабы становятся императорами, – писал Протат с лукавым цинизмом, – как только работорговец отводит взгляд».
