Еда становится скудной. Ксонгис постоянно осматривает землю в поисках признаков полевок и других грызунов, ведет остальных зигзагообразным курсом к той или иной хищной птице, кружащей высоко над землей. Всякий раз, когда он находит муравейник, то приказывает волшебнику рыть землю под ним, в то время как другие стоят наготове со своим оружием. Волшебные огни рассекают землю широкими листами, и если оказывается, что имперский следопыт не ошибся и под муравейником скрывались крысы, большинство зверьков сразу убивает магия, в то время как других она оглушает или они начинают хромать – достаточно сильно, чтобы их легко было проткнуть ножами. Жирные конечности крыс – Мимара не может не думать, как она пожирает их, как ее лицо и пальцы блестят жиром в вечернем сумраке. А поскольку найти муравейники становится все сложнее, они наваливают себе на спины несъеденные туши.
Это убивает Хиликаса: болезнь от испорченного мяса.
Двенадцать становятся одиннадцатью.
Звезды дают им единственное освещение в ночное время. Капитан разговаривает только с Клириком, долго бормоча наставления, которые никто не может расслышать. Остальные собираются, как выжившие после кораблекрушения, маленькие сгустки, разделенные пропастями истощения. Галиан заводит дружбу с Поквасом и Ксонгисом. Все трое хватаются за руки и шутят тихим, подозрительным тоном, а иногда наблюдают за остальными, чтобы отвернуться, когда объект их пристального внимания поворачивается к ним с вопросом. Конджер и Вонард редко разговаривают, но остаются плечом к плечу, будь то ходьба, еда или сон. Сарл сидит один, более худой и гораздо менее склонный играть свою прежнюю роль сержанта. Время от времени Мимара ловит на себе его свирепый взгляд, но никак не может решить, видит ли она в его глазах любовь или убийство.
От Каменных Ведьм остался только Колл. Никогда еще Мимара не видела, чтобы человек был так измучен. Но он просыпается, не говоря ни слова, и присоединяется к их длинному шагающему маршу, не говоря ни слова. Кажется, он отрекся от всякой речи и мысли, как от роскоши, принадлежащей толстякам. Он оставил свои доспехи и пояс, привязал веревку к рукояти своего широкого меча и обмотал ее вокруг лба, чтобы можно было нести обнаженный клинок на спине.
Однажды она поймала его, когда он сплевывал кровь. Его десны начали кровоточить.
Она старается не думать о своем животе.
Иногда, прогуливаясь в пыльной прохладе утра или в ослепительном свете засушливого солнца после полудня, она ловит себя на том, что зажмуривает и открывает глаза, словно кто-то, кому так необходим сон. Остальные всегда там, тащатся в своей собственной пыли разбросанной вереницей.
Как и равнины, простирающиеся серо-коричневым цветом до самого края выбеленного неба…
Они проходят, как сон.
– Как я любил вас! – плачет нелюдь. – Так сильно любил, что снес бы горы!
Звезды заволакивают небо простынями, заполняя ночь бесчисленными точками света. В тени фальшивого человека скальперы запрокидывают головы, открывают рты в младенческой нужде, младенческом удивлении.
– Достаточно, чтобы отречься от моих братьев!
Они восторженно размахивают руками, радостно вскрикивают.
– Достаточно, чтобы принять проклятие!
Колл наблюдает за ними из темноты.
Волшебник декламирует для нее давно умерших поэтов, его голос удивительно теплый и звучный. Он рассуждает о метафизике, об истории, даже об астрологии – ради нее.
Это дикий старик, одетый в прогорклые шкуры. Он – гностический маг с незапамятных времен.
Но прежде всего он учитель.
– Квирри, – говорит ей Акхеймион однажды вечером. – Он обостряет память, делает так, что кажется… будто ты знаешь все, что знаешь.
– Он делает меня счастливой, – говорит она, уткнувшись щекой в поднятые колени.
Сияющая улыбка раздвигает его бороду.
– Да… иногда.
Его брови на мгновение нахмуриваются…
Он приподнимает их и снова улыбается.
Равнины проходят мимо, как сны.
Она сидит одна в высокой траве и думает: «Неужели я могу быть такой красивой?»
Она поймала себя на том, что очарована линией своего подбородка, тем, как он изгибается, словно чаша, к мягкому крючку мочки уха. Она понимает, какое удовольствие доставляют зеркала прекрасному. Она знает, что такое тщеславие. В борделе они без конца прихорашивались и прихорашивались, обменивались глупыми комплиментами и завистливыми взглядами. Красота, возможно, и была монетой их порабощения, но это была единственная монета, которой они обладали, поэтому они ценили ее так же, как пьяницы ценят вино и выпивку. Отнимите у людей достаточно, и они будут дорожить своими страданиями… Хотя бы для того, чтобы сильнее обвинить мир.
– Я знаю, что ты делаешь, – шепчет она существу по имени Сома.
– И что же я делаю?
Конечно, между Сомой и этим существом есть различия. Во-первых, оно носит лохмотья, которые когда-то были одеждой Сомы. И это нечто еще грязнее, чем она сама, – то, что она считала невозможным до встречи с ним здесь, вдали от остальных. Особенно грязны его лицо и шея, где прилипшие остатки многочисленной сырой еды перепачкали его кожу…
Ее кожу.
