Он был одним из самых морщинистых мужчин, которых Мимара когда-либо видела, еще когда она впервые встретила его. Теперь же его кожа сморщена, как узловатое полотно. Его туника истлела до лохмотьев, кольчуга болтается на узловатых плечах, а килт каким-то образом потерял свою заднюю часть, обнажив иссохшие ягодицы для дневного света.
– Скажи мне, сержант. Как давно ты знаком с капитаном?
– С капитаном? – Седой старик грозит пальцем, качая головой в кудахчущем упреке. – С капитаном, не так ли? Хи-хи! Таким, как он, нет никакого объяснения. Он не от мира сего!
Она вздрагивает от громкости его голоса, рефлекторно понижая свой собственный тон, чтобы компенсировать это.
– Как же так?
Он содрогается от беззвучного смеха.
– Иногда души путаются. Иногда мертвые выпрыгивают из могил! Иногда старики просыпаются в телах младенцев! Иногда волки…
– О чем ты говоришь?
– Не переходи ему дорогу, – прохрипел он с каким-то заговорщическим ликованием. – Он… он! О нет, девочка. Никогда не переходи ему дорогу!
– Но он такой дружелюбный парень! – выкрикивает Мимара.
Он улавливает, что она шутит, но, кажется, совершенно не понимает, в чем заключается юмор. Его долгий и громкий смех – на самом деле глупое и пустое отражение ее слов. Все больше и больше ему кажется, что он издает звук смеха, не смеясь вообще…
И вдруг она чувствует ложь, которая пронизывает их всех, как личинка, пожирающая смысл и оставляющая только движения. Смех без юмора. Дыхание без вкуса. Слова, произнесенные в определенной последовательности, чтобы заставить замолчать невысказанное – те слова, которые никогда не должны быть сказаны.
Всю свою жизнь она жила ложью. Всю свою жизнь прокладывала себе путь из противоречия, зная, но в то же время не зная, снова и снова ошибаясь.
Но эта ложь совсем другая. Эта ложь каким-то образом ускользает от боли других лживых слов. Эта ложь прорезает мир вдоль более красивых стыков.
Эта ложь – блаженство.
Ей достаточно взглянуть на остальных, чтобы увидеть, что они знают это с той же самой бессмертной уверенностью. Даже Сарл, который давным-давно сбежал от зубов мира, довольствуясь обменом фантазии на безумную фантазию, кажется, понимает, что… происходит что-то… ложное…
– И Клирик… Как ты с ним познакомился?
Есть что-то в его присутствии, что словно бы овевает ее свежим ветром. Его походка одновременно энергична и широка, руки раскинуты, как у тощего человека, притворяющегося толстым.
– Я нашел его, – говорит он.
– Нашел его? Как? Где?
Озорные искорки мелькают в его глазах.
– Нашел его, как монету в грязи!
– Но где? И как?
– После того как мы взяли Каритусаль, когда они распустили восточных заудуньян… они послали нас на север, в Хунореал, хе-хе!
– Послали тебя? Кто вас послал?
– Министрат. Святейшие. Раскидайте голых, сказали они. Тащите тюки и храните золото – им плевать на золото, на святыни. Просто держитесь юго-восточных границ Галеота, сказали они. А где же еще? Нет. Нет. Именно там…
Это сбивает ее с толку. Она всегда считала, что скальперы – добровольцы.
– А как же Клирик? – настаивает она. – Инкариол…
– Я нашел его! – взрывается он флегматичным ревом. – Как монету в грязи!
Еще больше глаз обратилось к ним, и она внезапно почувствовала себя заметной – и даже, как ни странно, виноватой. Кроме других сумасшедших, только воры обмениваются шутками с сумасшедшими – как способ их разыграть. Даже старый волшебник наблюдает за ней с насмешливым прищуром.
Простой разговор с этим человеком скомпрометировал ее, понимает она. Остальные теперь знают, что она что-то ищет… Капитан знает.
– Тропа троп, – говорит она запинаясь. – Они будут петь песни за Тремя Морями, сержант, подумайте об этом! Псалом Шкуродеров.
Старик плачет, осознает она, потрясенная милосердием своих эгоистичных слов.
– Да благословит тебя Седжу, девочка, – кашляет он, глядя на нее мутными, мигающими глазами. По какой-то причине он начал хромать, как будто его тело разбилось вместе с сердцем.
Внезапно он улыбается в своей морщинистой манере, и его глаза становятся просто более глубокими отверстиями на его красном морщинистом лице.
– Мне было одиноко, – прохрипел он сквозь гнилые зубы.
Они видят шлейф пыли вскоре после того, как разбивают лагерь. Он поднимается, мелово-белый и вертикальный, прежде чем ветер утаскивает его в сторону призрачного горного крыла. Равнины громоздятся к северу высохшими листьями, некоторые смяты, другие согнуты и похожи на пни и приземистые рога. Отвесная линия горизонта поднята и изогнута, и это значит, что пройдет некоторое время, прежде чем те, кто создал этот шлейф, станут видимыми. Поэтому они продолжают осторожно продвигаться на север. Мимара слышит, как Галиан и Пок бормочут что-то о шранках. Отряд еще не сталкивался с ними с момента перехода в Истиули, так что это само собой разумеется.
Шлейф то раздувается, то сужается в зависимости от невидимых неровностей, но становится все ближе и ближе. Капитан не дает никаких указаний, даже когда первые пятнышки начинают ползти по дальнему склону холма.
Держась за руки, защищаясь от палящего солнца, они вглядываются в даль.
