Отпущение грехов, осознает она. Он убил тидоннцев, чтобы ни одно известие об их экспедиции не дошло до Великой Ордалии, и теперь он пытается оправдать их смерть через праведность своего дела. Люди убивают, люди оправдывают. Для большинства эта связь совершенно неразрывна: убитые просто обязаны быть виновными, иначе зачем бы их убивать? Но она знает, что Акхеймион – один из тех редких людей, которые постоянно спотыкаются о швы в своих мыслях. Люди, для которых нет ничего простого.
– Нет, – отвечает она. – Поверь мне, я видела его всего несколько раз. Пророкам не хватает времени на настоящих дочерей, не говоря уже о таких, как я.
Это правда. В течение большей части ее жизни на Андиаминских Высотах аспект-император был не более чем страшными слухами, невидимым присутствием, которое заставляло толпы надушенных чиновников сновать туда-сюда по галереям. И в каком-то смысле, осознает она со странным оцепенением, с тех пор мало что изменилось. Не был ли он тайным тираном этой самой экспедиции?
Кажется, впервые она видит мир глазами Друза Акхеймиона – мир, связанный с махинациями Анасуримбора Келлхуса. Отведя глаза в сторону, она вдруг чувствует, как на нее наваливаются тяжелый груз и напряжение, как будто мир – это колесо, усеянное горами, окаймленное морями, такое огромное, что его ось вечно лежит за горизонтом, всегда невидимая. Маршируют армии. Священники подсчитывают пожертвования. Корабли уходят и прибывают. Лазутчики протестующе воют и извиваются на животах…
Все по воле святого аспект-императора.
Это мир, который видит старый волшебник, мир, который определяет каждое его решение: уникальное существо, живое существо, питаемое артериями торговли, связанное сухожилиями страха и веры…
Левиафан с черным раком вместо сердца.
– Я верю тебе, – говорит он через некоторое время. – Мне просто… просто интересно.
Она размышляет об этом образе аспект-императора и его власти, об этой адской печати. Он напоминает ей о великой нильнамешской мандале, которая висит на Аллозиевом форуме под Андиаминскими Высотами. На протяжении более тысячи лет инвишские мастера-мудрецы стремились запечатлеть творение в различных символических схемах, в результате чего получились гобелены несравненной красоты и изготовления. Мандала Аллозиума, как однажды сказала ей мать, была известна тем, что на ней впервые были использованы концентрические круги, вместо вложенных друг в друга квадратов для представления иерархий существования. Она также была печально известна тем, что не содержала никакого изображения в своем центре, в месте, обычно предназначенном для Бога Богов…
Новшества, которые, как объяснила ее мать, привели к тому, что ее создателя забили камнями до смерти.
Теперь Мимара видит в глазах своей души собственную мандалу, более временную, чем космологическая, но столь же разрушительную по своим последствиям. Она видит миллионы обшитых панелями краев, толпы крошечных жизней, каждая из которых заключена в невежестве и рассеянности. И она видит большие палаты Великих фракций, гораздо более могущественных, но столь же забывчивых, учитывая их вечную борьбу за престиж и господство. С ужасающей ясностью она видит и постигает его – символический мир, переполненный жизнью, но лишенный нервов, совершенно бессмысленный для злобы, затаившейся в их отсутствующем сердце…
Темный мир, сражающийся в давно проигранной войне.
Какими бы слабыми ни были ее страсти, она, кажется, чувствует их: бессилие, опустошенность, зияющее чувство безнадежности. Она идет некоторое время, пробуя и даже смакуя эту возможность, как если бы судьба была всего лишь разновидностью медового пирога. Мир, где аспект-император – зло…
И тут она понимает, что с таким же успехом могло бы быть и наоборот.
– А что бы ты подумал, – спрашивает она старого волшебника, – если бы я сказала тебе, что он был окутан славой, когда я увидела его, что он, без сомнения, Сын Неба?
Вот оно, понимает она. Крыса, которая прячется у него в животе, грызет и грызет…
– Трудные вопросы, девочка. У тебя к ним талант.
Ниспровергающий страх.
– Да. Но дилеммы остаются твоими, не так ли?
Он смотрит на нее, и на мгновение в ее взгляде мелькает ненависть. Но, как и многое другое, эта ненависть исчезает без остатка. Просто еще одна страсть, слишком смазанная неуместностью, чтобы быть зажатой в руках настоящего.
– Странно… – отстраненно отвечает он. – Я вижу две пары следов позади себя.
Есть такое чувство распутывания.
Ощущение нитей, изношенных и истертых, но пока еще не перерезанных собственным напряжением. Ощущение висящих вещей, как будто они были не более чем пушинкой, летящей по ветру. Ощущение того, что вещи связываются, ощущение новорожденных якорей и того, как новое напряжение пробегает по старым швам и старым ремням, как будто они были паутиной, а теперь превращаются в воздушных змеев, парящих высоко и свободно, треплющихся на соколиных ветрах и прикрепленных к земле единственной нитью…
Квирри.
Квирри священен. Квирри чист.
