Кельмомас наблюдал, как он присел на корточки и испражнился, а затем вернулся на прежнее место. Все еще улыбаясь, Айнрилатас помахал младшему брату рукой. Теперь у него были мужские запястья – руки воина с толстыми пальцами.
– Подойди… Я хочу обсудить это дерьмо между нами.
Будь перед ним кто-то другой, Кельмомас счел бы это какой-то безумной шуткой. Но не так обстояло дело с Айнрилатасом.
Мальчик толкнул дверь внутрь и шагнул в зловоние, остановившись всего в двух шагах от свернувшихся нечистот. Раб краем глаза заметил Кельмомаса и резко обернулся во внезапно охватившей его тревоге. Но стоило ему узнать мальчика, и он поспешил продолжить уборку. Как и многих дворцовых рабов, страх держал его прикованным к задаче, что стояла перед ним.
– Ты не выказываешь отвращения, – сказал Айнрилатас, кивая на испражнения.
Кельмомас не знал, что сказать, и поэтому промолчал.
– Ты ведь не такой, как другие, правда, братишка? Нет… Ты такой же, как я.
«Запомни свое лицо, – предупредил тайный голос. – Только отец обладает силой в большей мере!»
– Я совсем не такой, как ты, – ответил маленький принц Империи. Ему казалось странным стоять по другую сторону от этой двери. И неправильным… Таким ужасно неправильным.
– Но это так, – усмехнулся заключенный. – Все мы унаследовали способности нашего отца в какой-то извращенной мере. Мне… Я обладаю его чувствительностью, но мне совершенно не хватает его единства… его способности к контролю. Моя природа пронизывает меня насквозь – алчущая, так славно алчущая! – освобожденная от маленьких армий стыда, которые держат души других в абсолютном плену. Разум отца озадачивает меня. А сострадание матери заставляет меня выть от смеха. Я – единственная свободная душа в мире…
Говоря это, он поднял скованные руки и указал на грязный пол перед собой.
– Я гажу, когда гажу.
В ушах мальчика зазвенело – так напряженно смотрел на него старший брат. Его голос сорвался, как будто в горле застрял крючок.
Айнрилатас усмехнулся.
– А как насчет тебя, братишка? Ты гадишь, когда гадишь?
«Он видит меня… – прошептал тайный голос. – Ты стал безрассудным, пока отец отсут…»
– Кто это? – рассмеялся пленник. – У тебя такой вид, как будто ты кого-то слушаешь – это часто бывает, когда никто не говорит. Кто тебе нашептывает, братишка?
– Мама говорит, что ты сумасшедший.
– Игнорируешь мой вопрос, – отрезал старший брат. – Услышал что-то оскорбительное, что-то такое, что тебе интересно, и таким образом уклоняешься от колючего вопроса. Подойди ближе, маленький брат… Подойди ближе и скажи мне, что ты не гадишь, когда гадишь.
– Я не понимаю, что ты имеешь в виду!
«Он знает, что ты лжешь…»
– Все ты понимаешь… Подойди ближе… Позволь мне заглянуть тебе в рот. Позволь мне услышать этот шепот, который не является твоим голосом. Кто? Кто говорит внутри тебя?
Кельмомас отступил на шаг назад. Айнрилатасу каким-то образом удалось прокрасться вперед и незаметно для мальчика ослабить цепи.
– Дядя идет к тебе! – выкрикнул ребенок.
В наступившем оценивающем молчании был слышен стук сердца.
– Ты опять игнорируешь вопрос, – сказал узник. – Но на этот раз ты говоришь правду, которая, как ты знаешь, заинтригует меня. Ты имеешь в виду нашего святого дядю, не так ли? Святой дядя приедет навестить меня? Я чувствую в этом запах матери.
Мальчик нашел силу в одном лишь упоминании о ней.
– Д-да. Мама хочет, чтобы ты прочел его лицо. Она боится, что он замышляет заговор против отца – против нас! Она думает, что только ты можешь это увидеть.
– Подойди ближе.
– Но дядя уже научился тебя дурачить.
Произнося эти слова, Кельмомас проклинал их за неуклюжесть. Присевший перед ним человек был Анасуримбором. Божественность! Божественность горела в крови Айнрилатаса так же верно, как и в его собственной.
– Мой родич, – прокаркал Айнрилатас. – Кровь моей крови. Какую любовь ты питаешь к матери! Я вижу, как она горит! Горит! Пока все остальное не станет углем и пеплом. Это из-за нее ты злишься на дядю?
Но Кельмомас не мог придумать, что еще сказать или сделать. Он знал, что ответить на любой из вопросов брата – значит забрести в лабиринт, выйти из которого он не надеялся. Он должен был сам пробиваться вперед…
– Святой дядя научился маскировать свое отвращение под жалость. Его предательство – как забота!
Другого пути через чудовищный интеллект перед ним не было.
«Это ошибка…» – сказал голос.
– Шепот предупреждает тебя! – рассмеялся Айнрилатас. Его глаза засверкали, но не из-за двойного пламени очага, которое они отражали, а из-за чего-то еще более зажигательного: из-за предчувствия. – Ты не любишь делиться… Такая сварливая, коварная душонка! Подойди ближе, маленький брат.
«Он видит меня!»
– Ты не можешь позволить ему одурачить себя! – воскликнул мальчик, пытаясь разжечь в брате несуществующую гордость.
– Я вижу его – того, кого ты прячешь, О да! Другого – шепчущего. Я ви-и-и-ижу его, – пропел Айнрилатас. – Что он тебе говорит? Это он хочет, чтобы святой дядя умер?
– Ты захочешь убить его, брат, когда он придет. Я могу тебе помочь!
Снова смех, теплый и ласковый, одновременно дразнящий и защищающий.
