Улица Демёхина была воистину черна в это время суток. Темна, пряма и практически пуста. Лишь по бокам немногочисленные подсветки из окон домов. Прорезь в теле города, а не улица. Даром что самый центр, зады правительственного квартала…
Этой зимой в Луганске вообще было как-то… безвременно, что ли. Как стемнеет, так кажется, будто не шесть часов ещё, а полночь. Темно и пусто. После шести вечера переставали ходить маршрутки. А другого общественного транспорта в городе на данный момент не было. Вот и торопился народ пораньше до дома добраться.
Город по вечерам замирал, словно накрывался одеялом и затаивался. Распластывался чёрной кляксой под непроглядным небом ночи, застывая, будто в секрете. И только воспалёнными глазами окон осторожно всматривался в темноту.
Город войны. Военный город.
Впрочем, Алексей другого зимнего Луганска почти не знал. Тот, что был в его детстве, в детстве же и остался, и даже воспоминания о нём потускнели. Но тот был прежде всего летним. Может быть, потому, что уехал Лёшка отсюда маленьким, и воспоминания заслонил Брянск — почему-то как раз больше зимний. Или потому что в нечастые наезды сюда из дома к бабушке с дедушкой жил он в основном в Алчевске. Да и приезжал к ним на летние каникулы, и когда выбирался в Луганск — это был опять летний Луганск, светлый, живой, словно искристый…
А этот, тёмный, замёрзший и замерший город — это было болезненно. Темнота его ледяных улиц невольно навеивала строки из любимого в школе Блока. «Чёрный вечер, белый снег…» — и как там? — «Поздний вечер. Пустеет улица. Один бродяга сутулится»…
Разве что нету того знакомого бродяги на остановке. Смылся бомжик домой. Рабочий день кончился…
Все революции, что ли, у нас в России одинаковые? Чёрный вечер, белый снег. Ветер, ветер на всём белом свете… Патрули. Правда, не двенадцать с винтовками. Четверо на джипе. Но суть та же — ночью любой прохожий полностью в их власти.
Хорошо, что с Мишкиными документами патрули не страшны. И у него, Алексея, всё оформлено, как надо. Но это — на кого нарвёшься ещё. А то вон в августе… Да и в сентябре бывало — где патруль, а где тот же патруль уже на промысел вышел, зажим-отжим. Это тоже, что ли, закон революции? — всякую жмуть наверх поднимать…
Бабушкино слово. Что оно означало и откуда взялось, она не объясняла. Говорят, мол, так и всё. Она вообще как-то особенно говорила, бабушка. Не «перевернёшься», а «перемекнёсси». Не «давеча», а «дайче». В таком роде.
Метнулась в мозгу картинка-воспоминание, какой она выглядела, когда вывозил он её в Россию, когда везли тело отца. Замкнувшаяся, деревянная. Враз помутневшая. Не от мира сего. Словно уже отказавшаяся жить…
Ну, гниды, вы мне и за это заплатите! Заплатили уже, и ещё заплатите. Фигня, что всего двое вас осталось, убийц. Это если у обычных солдат просто мозги промыты, и карательная реальность АТО быстро ставит их на место, то нацисты из добровольческих батальонов все упоротые. Эти точно пришли убивать просто за разномыслие. За невосторженность мыслей по отношению к Бандере и к древним украм, что выкопали Чёрное море.
Валить вас не перевалить. Поэтому не буду я торопиться в поисках ваших, Кирилл Вызуб и Валентин Безверхий. Клички Гром и Лихой. Ещё сведёт нас с вами дорожка узкая, гражданской войной проложенная… А до тех пор проредим вас, нациков. Чтобы не пёрлись к нормальным людям дурью своей их насиловать. Чтобы закаялись даже пытаться превращать русских людей в свидомую подпиндосовскую нечисть. Чтобы гадились под себя от страха поднимать руку на Донбасс, на Россию, на Империю!
Впрочем, не до рефлексий. Вид у Мишки был задумчиво-тихий, что никак не было похоже на этого холерика. Похоже, действительно что-то важное держит в рукаве.
Когда со скупо, но освещённой Советской свернули за угол, огороженный лентой в полосочку, чтобы не ходили люди под опасно накренившимся после попадания снаряда карнизом, и попали во мрак Демёхина, Мишка заговорил. Негромко, так что приходилось напрягать слух.
— Значит, смотри, Лёха. Положение довольно серьёзное. Для тебя, имею в виду. Людей Бэтмена, близких к нему, забрали на подвал. Которых смогли. Особый отдел ГБР и всё такое. Полевиков вроде тебя не трогают. Пока. Пока бойцы нужны.
Но это может быть ненадолго. Многих бойцов из прежних уже тягают и у нас, и у донецких. У тех вообще задница. Заходят, к примеру, люди из Донецка на какое-нибудь Енакиево. Или Снежное. Неважно. Главное, что начинают там щемить полевиков, которые за время обороны ни под кого не пошли. В смысле — под признанные батальоны. Которые осенью основой армии стали. Нормально так берут ребят. Работают по типу особых отделов в войну. Где был такого-то? Что делал там-то? Ну а дальше опрашивают, кто, кого, когда, и почему не. Кого потом по результатам допроса берут к себе. А кому и лоб зелёнкой мажут.
Алексей удивился. Здесь, в Луганске, он про такое не слышал. Хотя нет, слухи ходили тоже. Но если бы было так массово, слухами бы дело не ограничилось?
