— Караван какой-то, — ответили сверху. — Сейчас они поближе поднимутся, тогда разглядим.
— А вы дрыхли, значит?
— Не дрыхли! С чего ты взял?
— С того, что раньше их должны были увидеть, когда они еще по пустыне к горе подъезжали — фары ж и тогда светили у них!
Он плюнул и залязгал обратно в кабину за рубахой, на ходу сказав одному из охранников, стоявших внизу:
— К лебедке давай, Гангрена.
Гангрена — здоровенный малый со зверской рожей и огромными оттопыренными ушами — недовольно скривился, но зашагал к большому железному колесу на боку кабины, покачивая дубинкой.
Киборг, которого на Мосту все знали под прозвищем Пружина, зашел в кабину, не обращая внимания на маячившего за квадратным окошком Гангрену, натянул рубаху, нацепил ремень с кобурой, хлебнул из бутылки, стоящей на полу возле колченогой койки, и вышел обратно, под свет фар, полившийся из-из решетки.
Растолкав охранников, он подошел к ней и выглянул между прутьями.
И узнал «Панч» — головную машину каравана, который впустил на Мост через другие ворота много-много дней назад.
— А-а… — протянул Пружина, осклабившись. — Знакомые парни.
За «Панчем» стояли два мотофургона и мотоциклетка — назад к Мосту вернулось куда меньше машин, чем когда-то покинуло его. Дверца самохода открылась, на подножку выбрался коренастый круглолицый человек с нераскуренной трубкой в зубах.
— Атаман Макота! — позвал киборг.
— А ты кого ждал? — проворчал тот. — Открывай, запарились мы уже по этой пустыне ползать.
Из мотофургонов стали выбираться люди, они приседали и крутили руками, разминая суставы.
Сидящий в коляске мотоциклетки парень вскочил и крикнул:
— Открывайте клану атамана Макоты!
Охранники в гнездах — их там сидело по паре на каждом столбе — засмеялись.
— Ишь, какой шустрый, — ухмыльнулся Пружина. — Макота, это кто там у тебя?
— Помощник мой, — буркнул атаман.
— И сколько у вас людей в — ха! — клане? — Интонацией Пружина постарался выразить свое отношение к «клану», владеющему всего четырьмя машинами, и это ему вполне удалось.
— Двенадцать человек! — крикнул Дерюжка. — Три машины, одна мотоциклетка, одна цистерна… пустая уже вообще.
— То бишь, бензинчик у нас покупать будете? — кивнул таможенник.
Макота нетерпеливо постукивал каблуком по подножке.
— У вас, у вас. Ты, слышь, намеренно злишь меня, железяка? Открывай уже, мы цельные сутки без остановки ехали!
— Три машины, мотоциклетка, двенадцать персон… — стал неторопливо считать киборг. — Богатый клан, однако, большой. Десять монет с тебя.
— Ладно, заплачу.
Пружина немного удивился — он помнил, как атаман торговался за каждый медяк, когда его караван въезжал на Мост. Что-то очень уж поспешно он сейчас принял назначенную цену… Но таможенник хотел спать и потому не придал этому особое значение. Повернулся и кивнул маявшемуся у лебедки Гангрене, который искоса, с большим интересом заглядывал сквозь окошко в кабину крана.
— Верти! — крикнул киборг.
Гангрена положил у ног дубинку устрашающих размеров, головка которой, покрытая затвердевшей смолой, была утыкана осколками стекла, гвоздями и острыми железяками, поплевал на ладони и взялся за рукоять, торчащую из лебедки.
Заскрипело, натянулся трос на стреле, часто защелкало колесо, через которое он уходил вниз, к воротам — и решетчатая створка медленно поползла между высокими штангами, приваренными к столбам по бокам от нее.
Макота спрыгнул с подножки и пошел впереди «Панча», который медленно покатил следом. За ним поехали мотофургоны с мотоциклеткой, но люди из каравана обратно в них не полезли, а направились в ворота на своих двоих и быстро разошлись по двору.
Решетка поднялась до предела, и Гангрена перестал крутить. Воровато покосившись на отвлекшегося киборга, он нырнул в будку, схватил с пола бутылку и жадно припал к ней. Не часто простому охраннику доводилось пить такой чистейший самогон, настоянный на травах, растущих в радиоактивном иле под Мостом!
Гангрена, большой любитель выпивки, жадно урча, присел на корточки, чтобы не маячить в окне, потом вообще плюхнулся задом на пол, упершись в него отведенной за спину рукой, отклонился назад и задрал голову, вливая в себя пойло. Кадык на волосатой жилистой шее ходил вверх-вниз, он громко сглатывал, тонкая струйка самогона текла по подбородку и дальше, за шиворот. В голове зашумело, загудело. Он пил, не отрываясь. Гул стал сильнее, и когда охранник оторвался от горлышка, все вокруг поплыло. Страшно довольный собой, Гангрена бросил пустую бутылку под кровать и снова сел на корточки. Ухмыляясь, на четвереньках подобрался к двери и выставил в нее голову, вспомнив о том, что надо бы выскользнуть из будки незаметно для Пружины, а то гадский киборг сильно осерчает. Гангрене казалось, что сквозь шум в голове доносятся какие-то приглушенные звуки, но слишком невнятные, чтобы понять, что они значат.
Ухватившись за лебедку, охранник выбрался из будки.
На худом, с выступающими скулами и острым подбородком лице его возникло недоумение.
