Высокий делает шаг вперед, надвигаясь грудью, и ты поневоле отступаешь… обратно в дом, за порог собственного маленького мира, прежде закрытого для чужих. Но эти чужие не спрашивают позволения, они входят самовольно и оглядываются по-хозяйски…
И ты вдруг понимаешь: так в дом гости не входят. Так только беда…
Сестра… Врата Небесные, только бы не проснулась сестра!..
Он открыл глаза и несколько секунд пытался понять, где он и что с ним творится. Сон вокруг или явь? Кошмар… Вердаммер хинт, это был обычный кошмар! Всего лишь дурной и дурацкий сон!.. Но до чего же явственный и яркий…
Рэлек повернул голову, бросил взгляд на сидящих возле костра людей. Сколько он спал? Непохоже, что долго. Обозники ещё не улеглись, разве что вместо песен перешли на разговоры. Рэлек прислушался…
— …Из-за Межи, что на севере, эта дрянь то и дело лезет. Последние два года опять худо стало. Всё Пограничье стоном стонет от Гезборга до Борге. «Чёрные» едва управляются.
— Да к чёрным ангелам этих «чёрных»! Бездельникам только от гордости пухнуть да на деньги простого люда жировать. Может, сто лет назад с них и был толк, с пастырей этих, а ныне толку — чуть. Потому и в Пограничье беда, что порядку там больше нету.
— Ты язык-то попридержи, Хэм, — сердитый бас, несомненно, принадлежал Дмирту. — Ты ведь знаешь, какое к «чёрным» отношение в Эгельборге. Знаешь, как о них наместник говорит. Думаешь, «бесову десятину» он столь исправно в свой собственный карман собирает?
— А хоть бы и в свой…
Невидимый Рэлеку Хэм, один из двоюродных братьев тобургского приказчика, осёкся на полуслове. Видать, сам понял, что погорячился. В своих разговорах обозники поминали здешнего наместника редко, словно бы, нехотя, и уже одно это говорило о многом.
— Вот-вот, — почти ласково подытожил Дмирт, — о некоторых карманах лучше помалкивать. Для спины может дорого выйти.
— Так ведь ежели б я в городе… Я ж только при вас. Только при своих…
— Ну да, ну да, — со значением согласился приказчик, — только
Рэлек почти физически ощутил устремлённые в его сторону взгляды. Благо, глаза он прикрыть уже успел, и изобразить спящего оказалось нетрудно. Само собой, до чужой болтовни ему дела не было и доносительством он никогда не промышлял. Но и доказывать никому ничего не собирался. Иногда проще притвориться, чем объясниться.
— И опять же, — нарушил Дмирт повисшее над поляной напряжённое молчание, — добро всем вам на «чёрных» пенять. Их, если уж по совести, сколь себя помню — каждый год клянут все, кому ни лень. А много ли выродков от Межи до Союза добирается? Вот здесь, между Тобургом и Глетом, часто ли их встречали?
— Волки есть.
— Волки здесь спокон веку есть. И сколько ни трави — не выведутся ещё сто лет. Может, когда из-за Межи их пра-прадеды и пришли, а нынешние уж точно Безлюдных Земель не видали. Местные они давно. И уж, верно, не так страшны, как про них брешут.
— У Кривой Балки месяц назад «душееда» видали, — возразил Дмирту, судя по голосу, другой его братец, Стониг.
— Кто видал?
— Золко и Кез Блешек.
— Золко? Золко Губа? Ха! Вот уж кто сбрешет — как сплюнет!
— А Кез? — поддержал родича Хэм. — Насчёт Золко согласен, то ещё брехло, но Кез Блешек — мужик с разумением, он врать не станет.
— Это он когда трезвый — с разумением, — ехидно отозвался Дмирт, — а коли в тот день с Золко был вместе, то, верно, «душееда» того углядели оба на дне бутыли «кукурузной». Кто ещё его видал?
— Больше никто, — нехотя признал Стониг.
— Вот то-то же, что больше никто. И лет двадцать уж никто о них в здешних местах даже не слыхивал. А вам только два пальца покажи, вы тут же бесов поминать начинаете, прости Небо. И-и-иэх!..
Было слышно, как Дмирт сплюнул с досадой. Несколько секунд у костра снова царила тишина, нарушаемая лишь треском пламени. Потом подал голос Осинко:
— Дядь Дмирт, а кто такой «душеед»?
— Выродок, — отрезал желчный старик, — из таких, с кем встречаться не след. И этим всё сказано.
И снова разговор утих. Рэлек уж решил было, что окончательно, но Дмирт, видать, таки смягчился немного, потому как всё же принялся рассказывать:
— Их ещё иногда «справедливцами» кличут. Дескать, только неправедным они опасны. Но по мне, так лучше любому от них подале держаться, выродки — они и есть выродки. И откуда им разобраться, кто перед ними: праведник или грешник? Позавтракает такой вот «справедливец» твоей печенью, а на закуску душу выпьет досуха. Всю сожрёт и не подавится.
— Э-э-э… — ошарашено протянул Осинко. — Это ж как же «душу»?
— А вот так вот.
— Но она же… бессмертная!
Осинко не произнёс, он буквально выдохнул из себя своё простодушное, искреннее и по-детски наивное убеждение. Кажется, Дмирт даже опешил слегка, потому как смеяться над пареньком не стал, лишь отрезал сурово:
