Оставив игроков-ледняков и дорогих гостей с патриархом и боярами, мы с Дарёной направились в лазарет. Домна уверяла, что они с Агафьей присмотрят за Рогволдом, который сегодня был значительно веселее. Грачова жена наморозила лёд с мёдом и отварами мяты и ромашки, заворачивала колотые кусочки в чистую холстину и давала сыну. Ему и вкусно было, и боль отступала.
В лазарете оставалось человек пять после той чёртовой метели. И двое из них — те самые ампутанты, старуха и мальчонка. У бабки был Свен, они с Фомой и ещё каким-то мужиком опробовали стул со спинкой и колёсами, вроде тележных, но полегче. Ясно, что по лестницам и крытым досками улицам не покататься, но в избе — вполне. Старуха, закусив губу, тренировалась одновременно двигать колёса в разные стороны, чтобы разворачиваться на месте, но никак не могла перестать путаться в руках. Судя по лицам мастеров, их выдержка была на исходе.
— Гляди, мать, — не удержавшись, влез я, — ты ж когда корову доишь, и вниз тянешь, и вверх рукой ведёшь, чтоб молоко-то набраться успевало?
Баба Люба, Любава Мирославовна, просившая испуганно князя не величать её по батюшке, оторопело кивнула головой.
— Ну так представь, что одно колесо — одна титька, а другое — вторая. Тянешь обе — назад едешь, толкаешь — вперёд. А если левую к себе, а правую от себя — влево и повернёшься. Ну-ка пробуй?
Старуха автоматически сделала то, о чём говорил ей князь, чуть помогая себе гипнозом, и развернулась на месте, да так споро, что наехала Фоме на ногу и едва не выпала из кресла.
— Во, молодцом, баба Люба! Давай, старайся потихоньку. Да мастеров не калечь мне, штучные они у меня, рукодельники, — Всеслав в шутку погрозил бабке пальцем, уже выходя из горницы-палаты. Вслед ему смотрели четыре пары обалделых глаз.
С мальчишкой было проще. У него и культя подживала гораздо быстрее, всё-таки не дед дряхлый, и ходил он вполне себе сам. А то, что рубаху натянуть или валенок придержать теперь выходило только одной рукой, так это привыкнет. С ложкой-то уже наловчился, переучившись с правой, которой не было, на оставшуюся левую. Значит, и с остальным справится. Главное, что жив остался. Как и многие тогда.
Дойдя до палаты с Аксулу, кивнул Гнату и Немому, что дожидались у дверей. Других ассистентов у меня пока не было. Ученики были, но твёрдостью ни рук, ни характера похвастаться пока не могли. А оперировать дочь главы соседнего государства, отвлекаясь на падающих в обмороки помощников мне никак не улыбалось.
— Готовы, други? — улыбнулся им князь.
— Тут изготовишься, пожалуй, — недовольно отозвался Рысь. — Ты ж сейчас опять начнёшь живых людей ножами резать, а нам отвечай потом всем, кто спросит, что ты то, что отхватил у них, не сожрал потом!
Ян аж с ноги на ногу переступил от неожиданности и на друга посмотрел очень выразительно. Было видно, что в курсе этого экспромта он не был.
— А коли и скажешь, что сожрал, беды не будет, — легко отозвалась Дарёна. — И сам, скажи, отведал. Будут и про тебя, как про нас, сказки рассказывать: одна на помеле летает, второй волком оборачивается и народ режет, что овец, а ты следом подъедаешь!
Да, за словом в карман не лезла точно. Прямо как моя жена! Правда, тут и карманов пока не выдумали. Жуткая гримаса, что заменяла Немому усмешку, дала понять, что он в этой шуточной дуэли целиком на стороне матушки-княгини. Улыбнулся и Гнат, широко и по-доброму. Так в двери и вошли.
Там, кажется, пахло паникой. Холодный кислый «испуганный» пот и вправду имеет свой запах, отличающийся от «рабочего», после труда в поле или тренажёрном зале, или «больного», когда пациент мечется в жару.
Шарукан и Байгар сидели на лавке возле стены. Аксулу, уже переодетая в чистую и «прожаренную» в парной рубаху, сидела на столе, не решаясь лечь. Страшно, понятное дело.
— Ну, девица-красавица, смотри, — начал я. Объяснить пациенту хотя бы примерно ход операции очень важно. Он и причастным себя чувствовать начинает, и страха становится чуть меньше. Когда врач спокойным и уверенным тоном говорит самые, казалось бы, невероятные вещи, в них начинаешь верить. А если больной верит в благополучный исход — это, считай, половина дела.
Я рассказал, что под кожей у неё скорее всего вырос веред или чирей, как тут называли фурункулы. А потом стал расти дальше. Разросся до такого размера, что перекрыл один глаз полностью, и уже почти скрыл второй. Нужно раскрыть кожу, вынуть веред и закрыть кожу обратно. Это не страшно и не очень сложно, если умеючи. В том, что более умелых врачей, чем я, не имелось ни в округе, ни в ближайшем времени, на столетия вперёд, у меня никаких сомнений не было. И это чувствовали все, по голосу, по интонации, по чему-то необъяснимому, но очень важному в таких ситуациях. Когда так нужно и важно, чтобы был кто-то, совершенно, полностью уверенный в своих силах, знаниях и навыках.
— Сырчан говорил, что ты самый лучший лекарь, Всеслав. И дедушка Ясинь тоже так говорил, — дрожавшим, но без слёз, голосом произнесла Аксулу.
