— Сделаю, Слав. Надо будет — на руках принесу в лазарет, — твёрдо кивнул друг.
— Не надо на руках. И силком не надо, потому тебя прошу, а не Ждана вон. Он мне там целый нужен, не мятый и при памяти, — Чародей впервые за весь разговор позволил себе улыбку, не похожую на волчий оскал.
Сотник громил-богатырей, сам человек весьма крупный, заметный, несмело улыбнулся в ответ, поняв, что это была просто шутка.
Утром отчитались об отправке приказов в Полоцк и на земли самых западных из восточных славян Алесь и Ставр. Отец Иван посетовал, что помочь не вышло — не было в нужных краях нужных людей у Русской православной церкви. Пока не было.
Чародей велел Ставру передать древлянам, чтоб постояли вокруг Кракова день-два-три, пока не надоест или не подтянут ляхи подмогу, а потом отходить врассыпную. Их, пусть и крупных, в лесу поодиночке ловить — как с медведями в прятки-салочки играть. Вот пусть Болеславовы и поиграют, раз им охота.
Для ятвягов, при разговорах о которых у Яна Немого, несмотря на всю тренированную выдержку, второй день дёргался шрам на щеке, полетела или поскакала вдогонку вторая весть, контрольная, чтобы прибыть чуть позже первого зова: помощь князю-волку в этом деле перевесит все грехи прошлого. Пояснял Всеслав, вроде как, всем в комнате сразу, никого не выделяя особенно, рассказывая о том, что мёртвых не воскресить, искалеченных не исцелить, нога или рука вырасти заново не смогут. А вот дети, что не будут в своих играх «убивать» ближайших соседей, называя их, повторяя за старшими, самыми последними словами — могут. И вырастут, если всё удастся сделать так, как задумано. К концу этого безадресного объяснения щека Немого перестала плясать, и брови от переносицы чуть отошли. И это было очень важно, и очень нелегко.
На Буривоя смотреть было страшно и тревожно. Ясно читалось, что верховный волхв не спал ни минуты, не единожды передумав и пережив разговор вчерашней ночи. И воспоминания о том были не из приятных.
— Не казнись, волхв, — уже выходя на тренировку, задержался рядом с его сгорбленной спиной и опущенными скорбно плечами Чародей. — В том нет проку, нет пользы, и уж точно чести никакой нет. Ты привык с племенами соседними речи вести́ да наказы давать. И враги у тебя были простые и понятные: князья, от жадности слепые, которыми другие руки водили, хитрые, многоопытные. Теперь всё иначе. Границы, что я им на карте обозначил и с монахом-латинянином передал, конечно, сильно навырост нарисованы, не на пять и даже не на десять зим вперёд. Это цель дальняя, и путь к ней долог и труден. И ошибок, страшных, дорогих, оплаченных жизнями русскими, много на нём можно допустить. Думай лучше о том, что такую же, чтоб мою задумку хотеть сделать лучше, да чуть всё не испортить, никто больше не сделает. Ты сам первый и не позволишь. Так?
Волхв поднял глаза на князя. И боль в них сменялась удивлением и надеждой.
— Так, Всеслав. Благодарствую… за науку… и за доверие твои. Ваши, — еле слышно отозвался Буривой. И склонил голову.
Про эти новости знали считанные единицы. Князь внимательно и убедительно, как прекрасно умел, пояснил ещё ночью: цена этим знаниям несказанно велика. Золото и серебро, меха и каменья — брызги, не стоившие и упоминания. А вот два десятка жизней русов-героев, каждый из которых годами учился-готовился и опыта нужного, редкого, имел в достатке таком, что как бы не сотни один стоил — это не просто дорого. Это бесценно. И когда Чародей узнает — а он узнает непременно — от кого прошла молва, из-за которой вышло хоть единому ратнику живым до дома не добраться — этот кто-то сразу же станет князю-оборотню врагом. А они живут недолго и очень нервно, а вот умирают медленно и очень плохо.
Даже Дарёне, что начала было выспрашивать вчера, дождавшись, всё-таки, мужа, ничего не рассказал Всеслав.
— Прости, ладушка, не буду говорить. Знаешь, как, бывает, говорят: лишние уши. Тут, в этот именно раз, счёт идёт не на лишние, а на все вообще. Слишком цена велика, мужикам сказал, и тебе повторю. Да и сглазить боюсь, хоть ты и не глазливая у меня, — Чародей говорил тихо, чтобы не потревожить сына. У Рогволда резались клыки, и спал он третью ночь беспокойно. Как и они с женой.
— Не буду допытываться, Всеславушка. Ты, верно, лучше знаешь, что делаешь. Если не ты — то никто точно ничего сладить не сможет. Как скажешь, любый мой, — она поцеловала мужа и почти сразу заснула, пристроив щёку ему на грудь. На тот самый шрам от копья, появившийся тогда же, когда и я в этом мире. Всеслав глубоко вздохнул — и тоже уснул.
Мы с князем за привычным столом над кроватью снова и снова «пробегались» по плану, но найти, как и чем ещё его можно было улучшить, не получалось. Оставалось только ждать. То, чего так не любили ни он, ни я.
