Третьих было ещё больше. Они окружили отряд и принялись закидывать их стрелами. В поднимавшейся метели это было не идеальным решением, конечно, но подходить, наверное, было страшно. Посмотрев по пути на то, что сотворили с телами первых двух отрядов Гнатовы безобразники, ляхи точно не рвались ложиться рядом на снег. Ставший красным на слишком уж большой площади Варяжского моря. Нетопыри лениво отстреливались, только когда кто-то уж вовсе нахально подставлялся. Наверняка работали, берегли стрелы. Как чувствовали.
Когда в усиление третьего отряда прибыла едва ли не полусотня «тяжёлых», стало ясно, что купаться в весенней Двине, когда вокруг родного Полоцка зазеленеют холмы, сочные, яркие, наполненные тёплым пряным ветром от лесов, что смешивается с речной прохладой, доведётся не всем. А то и никому.
Один здоровяк, закованный в железо от ног до макушки — и не околел же на морозе — был особенно хорош. Он крутил булавой, что весила, наверное, пуда два, с такой лёгкостью, будто камышинкой помахивал. На стрелы внимания вовсе не обращал. Прыгнувшего на него волчьим скоком Кузьку сшиб в полёте, развернувшись быстрее, чем мог бы, кажется, живой человек. Илья с Павлухой, завыв, накинулись на него, возвышавшегося башней над лежавшим у его ног Кузьмой, когда человек-железная гора уже собирался окончательно расплющить их другу голову. Воя и рыча, они четвертовали великана прямо так, стоячего. При том, что рука у Илюхи работала уже только одна, вторую посекли двое набежавших вот только что, прежде чем улеглись на красный снег, мелко сучА ногами. Возле шеи, у плеч и бёдер нашлись в броне неприметные щёлки-складочки, куда пробились-таки булатные полосы ножей и мечей. Трое остальных, с Лявоном во главе, прикрывали их.
Надо было, наверное, завыть раньше. На последнюю волчью песенку, что завели, став кругом над телом Кузьки, нетопыри, готовясь забрать в гости к пращурам побольше ляхов, из снежной карусели, разошедшейся в полную силу, начали выскакивать латгалы, кто верхом, кто на лыжах. Следом принялись падать поляки, собиравшиеся было накинуться всей сворой на проклятых неубиваемых «болгар» с таким богатым грузом. Они не смотрели по сторонам и за спины, а зря. Родичи Яна-стрелка перещёлкали их прямо сквозь метель. А потом перепрягли в сани свежих лошадок, помогли усесться рядом с Кузькой пятёрке вымотанных донельзя бойцов — и рванули к Полоцку.
Это было невероятно, но это было. Два десятка нетопырей буквально разули и раздели Святой Престол до исподнего. Читая описи, что передал Третьяк, Всеслав холодел, хоть и не подавал виду. На месте папы Александра, он наизнанку бы вывернулся, но столько добра ни за что бы никому не отдал. Принимая во внимание то, что брат Сильвестр или уже рассказал, или вот-вот должен был поведать хозяевам о диком жутком колдуне-русе, ждать гостей следовало в самое ближайшее время. И готовиться.
— Третьяк пишет: янтаря взяли. Много? — пытаясь отвлечься, спросил Чародей.
— Да мы, считай, его только и привезли. Лежал удобно, лёгкий, увязан ладно. Он у нас в санях, — переведя дух и отхлебнув морсу, ответил Лявон совершенно искренне. Ставр икнул.
— В каких? — печально уточнил Всеслав. Боясь, что ответ ему не понравится.
— Так во всех, — удивлённо сказал старший одного из двух малых отрядов, не понимая, отчего так вытягиваются лица у всех за столом. Рысь подхватил кувшин с морсом и выхлебал половину двумя глотками, облившись по пояс. Недопитое у него едва ли не вырвал патриарх, и облился почти так же.
Малый отряд, один из двух, шедший через Одер и Варяжское море, привёз свою часть груза. Оставив основную массу тяжёлого в Полоцке. До Киева доехали только сани с компактным, лёгким и очень дорогим янтарём. В количестве восьми штук.
Кузя выжил. Как — не имел ни малейшего представления даже я сам. Он узнавал сослуживцев, через неделю начал садиться на лавке, а через две — очень плохо, но ходить. Подволакивая правую ногу, и заправляя за пояс правую же руку, которая, кажется, начинала атрофироваться. Сохнуть, как тут говорили. Но он был жив и обстоятельством этим явно гордился. И всё то немногое доступное, что я рекомендовал ему из лечебной физкультуры, выполнял неукоснительно, как воинские тренировки. Говорил только по-прежнему плохо, заикаясь едва ли не до рвоты и судорог. Придумали со Свеном, что переживал за Кузьму, как за сына или крестника, что-то вроде школьной доски, небольшой, на которой можно было писа́ть углём, а обратная сторона её была привычно здесь навощённой. Стило, палочку для письма, пришлось делать толще обычного — левая рука после такой травмы и слушалась плохо, и дрожала сильно. Но он тренировался. Он по-прежнему хотел жить, даже потеряв каллиграфический талант и бо́льшую часть здоровья. Заполучив несколько очень тревожного вида шрамов на голове, которые пока и не думали скрывать еле отросшие волосы. В которых было больше половины седины.
