— Ты слышал, Рысь. Ты и проверишь. Не потому, что веры нет Ивану с Буривоем. А потому, что уж больно дорог мне каждый из твоих, чтоб как простого наёмника его один раз использовать, а потом, при оплате, под лёд спустить. Сам знай, и людям своим передай: тех, кто мне служат, все Боги берегут и при жизни, и после неё. Помогут отцы, направят, отмолят, успокоят души. А работы много впереди, разной, сложной. Кто тут, на западном рубеже устанет, после на восточном отдохнёт, — на друга князь не смотрел. Глядел поочередно на волхва и патриарха, что кивали головами, подтверждая сказанное им. Без радости, без глупого воодушевления — тут не перед кем было представления устраивать. Просто и честно.
— Та же, други, задумка остаётся. Те, кто Руси Святой надумал мошну проре́зать или в кошель заглянуть, жить не станут. Кого папские или императорские говоруны убедили — тоже. Пропадут, как роса поутру, без следа. Только волчий вой в тех краях запомнится. Надолго запомнится. — народ за столом, слушая уверенный, твёрдый, жёсткий даже голос Чародея, подбирался и согласно кивал.
— Будут и новые придумки, от которых врагам ещё страшнее станет. Давеча сладили мы с Кондратом птичку деревянную, что пятипудовый груз по небу нести способна. Чую, пригодится нам та летунья, а уж вместе с нетопырями нашими и вовсе ужас врагам принесёт…
Рома и Глеб вернулись через два дня после того, как укатили дядьки, оставив тренироваться по одной команде-отряду до тех пор, пока лёд не сойдёт, как и было условлено. Возвращавшееся домой Переяславское посольство попалось сыновьям навстречу, ушлый Всеволод велел спешно разбить лагерь, наготовить кучу вкусного и горячего, и заливался соловьём о том, как удачно и дивно съездил в гости к Всеславу, которого поочерёдно называл то великим князем, то любимым племянником. Всё хотел дознаться у сынов, как же так вышло у их батьки с Речным Дедом дружбу завести, да сколько всего тот должен князю. Вроде как в шутку, переживая, что если начнёт Чародей постольку каждый раз рыбы ловить, то до его Переяславля ни одного окушка самого завалящего не дойдёт. Глеб, как он обычно делал в непонятных ситуациях, включил дурака, уверяя, что про восемь дюжин долгов водяного ничего не знает и слыхом не слыхивал. Ромка, как тоже не раз устраивал, прикинулся сапогом-ратником, который знает только «Руби!», «Коли!» и «Ура!», строго выговаривая младшему брату, чтоб не смел и поминать страшные тайны отцовы, за разглашение которых, как всем известно, немедля придут из Пекла чёрные навьи и заберут душу. В общем, поиздевались парни над двоюродным дедушкой от всей души. Уезжал он, то и дело бросая через плечо взгляды, исполненные тревоги и опасения. А ну, как и этим двум дурням молодым чародейские умения достанутся? Это с отцом их договариваться можно, а с ними как?
Приехал с ребятами и Сырчан, а с ним и два отряда половцев, что сразу же приступили к тренировкам. Оказалось, что есть кто-то, кто ещё менее приспособлен к тому, чтоб стоять на коньках, чем черниговцы, но наши ледняки обещали за неделю-другую степняков поднатаскать. А пока сын хана срывал глотку, рыча непонятные кыпчакские проклятия, глядя на то, какими пауками ползали по льду его нукеры.
Свадьбу Ромы и Аксулу решили устроить по весне, на Красную горку. Старший сын сговорился с Алесем, и теперь тоже часто торчал на крыше того терема, где была голубятня — ждал вестей от зазнобы. Всеслав велел бдительному начальнику дальней связи в личную переписку сына носа не совать, ограничившись теми тремя парами своих голубей, что уехали раньше с торговцами и корабельщиками. Трезво рассудив, что если степная принцесса напишет что-то, имеющее значение для кого-то, кроме них двоих, Роман расскажет об этом сам. В том, что старший воспитан правильно и честь понимает верно, у князя сомнений не было.
Через неделю после возвращения сыновей, пришёл в сопровождении грозного конвоя половцев караван с Дуная. Из восьмерых героев живыми добрались шестеро, оперировать тоже никого не пришлось — за долгую дорогу то, что могло зажить, зажило, а тем, чему только предстояло, занялись монахи Лавры. Доклад от Корбута был вполне под стать предыдущим отчётам об операциях в глубоком тылу врага. Хоть формально действия и происходили на территории сопредельных государств.
После того, как конвой разделился на три группы возле Пожоня-Братиславы, большая группа выдвинулась напрямую к Эстергому, венгерской столице. Дунай — дорожка широкая, заметная, с такой особо не собьёшься. Притаив богатый груз в окрестных лесах, тоже не весь под одним кустом, понятно, Корбут вырядился в местную рванину и вышел в город за вестями. И набрёл на них неожиданно.
