Мы несколько раз с ним обсуждали древний даже здесь, в Средневековье, миф о Дедале и Икаре. Он понятливо кивал. Эх, ладно, страшно, конечно, но первый шаг сделать всё равно придётся. Иначе путь не начнётся. А он должен, обязан был начаться и дать старт новой эпохе в этом старом времени.
Закрепили каркас. Проверили узлы. Перекрестил, с тревогой глядя на всё это, патриарх. Прямо, так скажем, в спину, согнутую под странной конструкцией. Лешко взял разбег — и сиганул с обрыва.
Ахнули все, кроме князя. Тот сжал зубы так, что стоявший рядом Рысь, кажется, вздрогнул от скрежета. Три мучительно долгих удара сердца до рези в глазах глядели неотрывно на край обрыва. А потом разом выдохнули с облегчением и восхищением: конструкция плавно, величаво поднималась на восходящих потоках воздуха, поднимая к Солнцу щуплого жилистого нетопыря. Который летел, как настоящий орёл.
Внизу все орали и обнимались, Кондрат плакал от счастья, а с неба донёсся восторженный крик только сейчас начавшего дышать Лешко:
— Я — Ика-а-ар!
С берега и снизу, со льда Днепра, полетел к Солнцу хохот. Букву «р» Лешко не выговаривал, не водилось в этом времени и логопедов. Так и стали звать с того дня первого в Киевской Руси военлёта-дельтапланериста: Икай.
На волчий вой вокруг города реакция была довольно предсказуемой. Гнатовы безобразники не зря шалили в этих краях. На стены вы́сыпали стражники в бронях и с оружием. Внутри, судя по крикам и бабьим причитаниям, звучавшим и мужскими голосами, творилось и вовсе чёрт знает что. Верно говорят: пуганая ворона куста боится. Особенно, если из того куста воет что-то непонятное, и от этого наверняка смертельно опасное. Из домишек, что теснились россыпью вокруг защищённого периметра выскакивали напуганные люди едва ли не в исподнем, и мчались к воротам, прижимая к себе кто детей, кто торбы и мешки с барахлом, кому что под руку попалось.
Когда на стенах помимо блестевших на Солнце шеломов стали появляться богатые высокие шапки, Всеслав качнул поводьями, и Буран вынес его из-под тени деревьев на дорогу, что шла к городским вратам Люблина.
Остановив коня в сотне с лишним метров от ворот, Чародей поднял руку. И переливистый волчий вой затих разом. Сигнальщики глядели во все глаза и дело своё знали, не зря полно́чи места́ выбирали так, чтоб каждый мог видеть не меньше двух соседних.
Крики и паника в Люблине от этой неожиданно навалившейся тишины стали резче, громче и как-то невыносимей.
— Я — князь Полоцкий и великий князь Киевский Всеслав! — разнеслось перед городскими стенами громко, твёрдо, гулко. — Этот город отправил на мои земли две тысячи воров и убийц. Они теперь в Преисподней, где ждут их вечные му́ки до самого Страшного Суда. Я наказал их за грехи, совершённые на русских землях. И пришёл сюда, посмотреть на то место, откуда в мой дом пришёл враг.
Со стен и из города людских криков доносилось всё меньше, все слушали громовой голос одинокой фигуры, что говорил невероятные вещи. Или шёпотом переспрашивали тех, кто слышал лучше. Блажили собаки, голосила птица и скотина. Словом, обстановка в Люблине была нервная крайне.
— Моё имя Яцек, я каштелян этого города, поставлен самим великим воеводой Сецехом! Чем ты докажешь, что и вправду князь русов, а не порождение Сатаны? — донеслось со стены, из-под самой дорогой, наверное, шапки. Рост говорившего был непонятен, как и комплекция — меж крепостных зубцов видно было только меховой головной убор, рыжий, из лисы, наверное.
— Увидишь в Аду своего воеводу — сам у него спросишь, каштелян! — зло бросил Всеслав. Ещё чего выдумал, ключник — чтоб великий князь перед ним ответ держал! А сам вынул притороченный к седлу богатый золочёный воеводский жезл с орлом на вершине и поднял его над головой.
Вороной красавец, спасённый Алесем из ледяной воды, выжил и будто в благодарность за спасение щедро одарил сотника кавалеристов: в перемётных сумах нашёлся и этот жезл, и золотишка прилично, и грамотки занимательные на латыни и немецком, от сырости на удивление мало пострадавшие. Золото князь вернул счастливому и без того сверх всякой меры конному связисту, а остальное принял с благодарностью.
Над стеной разнёсся общий тяжкий вздох — признали, видать, воеводину памятку.
— Город и людей, что посмели зло умышлять против моего народа и моей земли, я забираю себе! — прорычал Чародей тоном, исключавшим и намёки на сомнения. — Кто волю мою и Господа нашего принять откажется — будет предан смерти. Хотите — на мечи кидайтесь, у кого есть, хотите — вешайтесь, мне всё равно. Тем же, кто под руку мою перейдёт, обещаю защиту и освобождение от податей на три года!
Шум на стене и за ней усилился и стал каким-то деловитым.
— Ты лжёшь, проклятый колдун и искуситель! Я выведу воев, мы схватим тебя и передадим королю в цепях! — срываясь на высоких нотах, проорал Яцек, едва не подпрыгивая от распиравшей его злобы.
— Как говорят у нас — была бы честь предложена! — спокойнее, но не тише ответил Всеслав. — Со мной моё верное бессчётное войско!
