Спать под открытым небом в окружении почти полутысячи воинов, возле костров, под шум ветра в чёрной еловой хвое только с непривычки трудно и тревожно. Тем, кто проскакал за трое суток почти пять сотен вёрст по лесам и мёрзлым болотам, трудно было не спать, хоть сидя, хоть стоя. Ратники нашей полусотни отрубались, как грудные дети, мгновенно, с недожёванным куском мяса во рту или на середине фразы. И не мешал им ни мелкий снежок, что чуть порошил с серого низкого неба, ни ветер, ни храп богатырский товарищей, от которого, пожалуй, проснулись в здешних лесах все медведи. Но подумали, принюхались, и заснули обратно. От греха.
Просыпались со стонами и руганью, разминая-растягивая натруженные и занемевшие за ночь жилы. Обтирались, удивляя Судовых, снегом, скинув одежду. Приплясывали у котлов над кострами, обжигаясь огненными мясной ухой и взваром. Проверяли брони и подбитые лосиными шкурами лыжи. Для того, чтобы выстроиться походным порядком и махнуть в начинавший темнеть лес. Через несколько минут лишь светлые нитки дыма и па́ра от закиданных снегом костров да плотно утоптанный снег давали понять, что на этой опушке кто-то ночевал. Кто-то, вслед за кем тянулась длинная двойная полоска лыжни, уходившей за чёрные еловые стволы и пропадавшая там во мраке и холоде.
Справа от города, что мирно спал за высокими стенами, возвышался холм, лес с которого свели ещё при первом короле Польши Болеславе Храбром. Поговаривали, что теперь на этом холме при полной луне собирались ведьмы и черти, устраивая шабаши и оргии. Были те, кто своими глазами видел это, и монахи о том говорили часто. Но полнолуние прошло с неделю назад, поэтому на лысый пригорок никто особо внимания не обращал. Всеслав знал и про легенды, и про слухи, и про привычки горожан. Про то, как одевались, что ели, сколько пили и о чём при этом беседовали в Люблине, ему подробно рассказывали и нетопыри, и местные. Ну, относительно местные, но в этих краях бывавшие часто.
Спавшие сурками на посту вокруг костра перед главными городскими воротами стражи Гнатовых злодеев даже расстроили. Они, будь их воля, наверняка выдумали бы что-нибудь забавное: прирезали бы их втихую, а потом развесили на стене, ну или хотя бы сажей вымазали. Но воля была не их, а княжья, поэтому от строгого наказа ни Васька, ни Мишка не отходили. Сделав то, что требовалось, взобрались неслышными тенями на городскую стену и замерли до поры на стропилах надвратной башни. Искать чужаков здесь, задирая головы, вряд ли пришло бы на ум самому подозрительному из ляхов. Ловко князь-батюшка с воеводой выдумали.
Когда щербатая Луна, уходя на запад, к чехам и германцам, уступая место высокому холодному Солнцу, осветила в последний раз просыпавшийся город, со всех сторон разнёсся протяжный, леденящий душу волчий вой.
За месяц с лишним до марш-броска мы стояли над Днепром почти там же, откуда самоубийственно рухнул соколом на врагов оборотень-князь верхом на верном Буране. Умный конь подходить к отвесному краю отказался наотрез, категорически. Наверное, не понравилось у коновалов. И ходить, не припадая на сломанную ногу уже привык. Князь не стал издеваться над верным другом. Не приближаясь к краю, сняли поклажу с саней, что притянула от города приземистая мохнатая кобылка, время от времени косившаяся на Бурана с благосклонным и интригующим выражением, для лошадиной морды крайне неожиданным. Разложили-развернули свёртки и замерли.
Красота вокруг была невероятная. Поднявшееся на треть Солнце озаряло белоснежную речную гладь и берега, к которым местами подходил вплотную густой лес. Ветерок, вполне ощутимый, несло поперёк течения прямо на нас. Как по заказу. Но страшновато всё равно.
С разными выражениями смотрели люди с обрыва. Всеслав был привычно собран и, как полагается великому князю, монументален и величественен. Волнения не выдавая, хоть и с большим трудом. Патриарх с волхвом несли на челе печать сомнения, одинаковую у обоих. Рысь, Вар и Немой были спокойны и внимательны, как всегда, с чуть сведёнными бровями и прищуром, с каким сподручнее глядеть против яркого солнца на ослепительно белый снег. Кондрат, плотник-виртуоз, нервно грыз здоровенный толстый ноготь на большом пальце. Фома-златокузнец, ссутулившись сильнее обычного — на мизинце. И лишь главный герой того дня глядел вперёд и вверх с азартным восторгом и предвосхищением. Мы с князем решили, что это добрый знак.
— Гляди, Лешко, всё сто раз вдоль и поперёк переговорено и на земле опробовано. За малым дело: тебе не подвести и не ошибиться! — уверенно, чуть поддавливая гипнозом, вещал Чародей. О том, что главным было то, чтоб в расчётах не нашлось фатальной ошибки, и чтоб вся эта хилая на вид городьба не развалилась, не говорил. И правильно делал.
— Не подведу, княже! — чистым и высоким голосом откликнулся нетопырь. Возрастом чуть помладше нашего Ромки. Но у этого за плечами, пусть и не богатырского размаха, было много всего, и чаще плохого.
