Оригинальный персонаж, что и говорить. За несколько минут побывал и лихим разбойником, что хи́стом да го́нором босяцким богат, и торговцем важным, что с первыми людьми говорить привык. Теперь вот и книжником умудрённым представился. Видимо, подбирал образ для более удобного разговора с князем, да никак подобрать не мог. Потому что непонятный и ощутимо опасный Чародей и сам вмиг умел примерять на себя те личины-образы. Но каждый из них был князю заметно мал и тесен.
— Ладно, Звон. Ты человек опытный и знающий, повидал всякого, доведут Боги — ещё на мир посмотришь поверх землицы. А то, что неуступчивыми мы оба можем быть — твоя правда. Когда ты точно знаешь, обдумав всё, а особенно то, о чём собеседник твой знать не может и
В речи князя не было угрозы. Были твёрдая уверенность в собственной правоте и, кажется, тень печали от того, что эту ношу ему разделить не с кем.
— Святую правду говоришь, княже. Но коли я твои слова приму — меня мои люди не поймут, — вновь вернулся ушедший было торгаш. Подумав, что тень той печали, что померещилась Звону во Всеславе, могла быть признаком слабости.
— Ладно, давай по-простому, — вздохнув, князь умостил локти на столе, сцепил пальцы и над ними внимательно, в упор, поглядел на бывшего ночного хозяина.
— Торговаться, Иван, можно по-всякому. Главных способов два. Я зову их южным или восточным и северным. Первый — это когда сходятся над товаром двое и начинают торг долгий, яркий, шумный, цветистый. Ор до небес стоит, зеваки рядом слова запоминают. Двое эти божатся, ругаются, хвастаются, поминают разными словами знакомых и родню друг дружки. Расходятся, потом обратно сходятся. Такой торг седмицами длиться может. И если обе стороны в том ловки да умелы — удовольствие приносит и им, и зрителям. На востоке вообще много где считают, что купить не торгуясь — всё равно, что продавцу в бороду наплевать.
Звон смотрел на князя внимательно, иногда прикрывая глаза или лёгким покачиванием головы показывая, что и сам видал такое не раз.
— А есть торг северный. Это когда над товаром стоят покупатель и продавец. Первый качнул бородой — почём, мол? Второй ответил или вовсе на пальцах или писчей доске показал. Всё, Звон. Дальше или бьют по рукам, покупатель платит и забирает, или расходятся. Насовсем. Молча. Там не видят люди смысла говорить лишнего. Как и не видят чести в том, чтоб пару-тройку реза́н, а хоть бы даже и гривен, сверх истинной цены выручить. Этот способ, северный, в мире всё меньше известен становится. Берут горлом те, южные и восточные, свой способ навязывают. Потому что сами в нём успешнее, и реза́ны, и даже вервицы, считают хватко, быстро, точно очень. Если выгоду почуют — сами себе в бороду наплюют, в дерьме да перьях изваляются. Им помыться потом не в труд, а гривенки-то вот они, одна к одной. У них честь своя, торговая, и уговор у них с ней свой, особый.
Звон забыл кивать, понимая, чувствуя, что разговор подбирался к самому важному.
— Мне, Иван, северный способ по́ сердцу. Торговаться я умею, но не люблю. И времени у меня очень часто мало теперь. Особенно на то, чтоб гроши́ перебирать да шкурки беличьи линялые. Тут что ни день, что ни час даже — телеги злата-серебра мимо идут, доверху полные, с горой. Рядиться из-за четвертей да осьмушек, когда можешь взять всё, глупо. Думаю, ты понимаешь меня.
Страх и ужас Киева, тот, кем пугали друг друга владельцы лодий и торговых караванов от Волхова до Тмутаракани, кивнул. И сглотнул с трудом. Молча.
— Поэтому говорю я честно, открыто, и повторять не стану ни трижды, ни дважды. Мне глубоко плевать, поймут тебя
Матёрый вор и убийца, ночной кошмар Киева и окрестностей, вытаращил на Чародея ошарашенные глаза и с хрустом сжал кулаки, царапая столешницу, но вряд ли замечая это. Голос князя, тот самый, в котором слышны были раскаты далёкого грома, рёв и треск дальнего пожара, вой и свист бури, ломавшей толстенные старые дубы, будто заворожил его. Хотя, почему будто? Гипнотической силы Всеслав и впрямь не пожалел. Но уж больно ставки были высокими.
