— Кто от имени Изяслава говорил с тобой? — Чародей соизволил-таки снизойти до разговора с бывшим ночным хозяином города. Но на своих условиях, по своим правилам.
— Его именем со мной говорил Елизар, сотник дружинный, воеводы Коснячки правая рука, — Звон ответил, чуть подумав и внимательно приглядевшись ко Всеславу. И, видимо, высмотрел на лице князя что-то такое, что настойчиво советовало говорить чистую правду.
Тоже старая схема. «Я от Иван Иваныча, сами понимаете, самому ему в этом деле появляться нельзя, но и без ведома и дозволения его ничего здесь не делается, поэтому вот он я!». Видели и такое, много раз. Была в этом какая-то условная вероятность того, что самый главный негодяй, что смотрел на людей честными глазами с рекламных щитов и телеэкранов, стоял в престольные праздники в первом ряду в храме с постным лицом, был честным и бескорыстным, как изжога, в случае чего мог свалить всё на дураков и мерзавцев-подчинённых. Которые при самом плохом раскладе заезжали на нары до первого условно-досрочного освобождения, а после выходили оттуда уважаемыми в определённых кругах. И во всех кругах богатыми.
— Рысь, — Всеслав не поворачивал головы и не менял голоса. Но старый друг всё прекрасно понял.
— Елизар, как и ромейская паскуда Коснячко, не пережили побега в Польшу. Возле Холма-города, когда с Припяти на Буг переходили, волки порвали их, — глядя на молчавшего Звона, ответил воевода. С совершенно таким же выражением лица, что и у самого князя. И тем же тоном.
— Как? — уточнил Чародей. Без тени интереса. Давая понять, что вопрос задавал не для себя.
— В куски, княже. В мелкие. Да ровно так на диво, будто ножами резали. И ведь не слыхал же никто! Чудеса да и только, — пояснил Гнат. Так же спокойно, сухо, размеренно и без единого намёка на эмоции. Как пономарь.
— Не скажу, что стану по ним тосковать. Оба дерьмовые мужики были, — сглотнув и потерев под бородой горло, проговорил Иван. — Но мы пока живём, потому я и пришёл к вам. Чтоб понимать, как друг другу ни обиды, ни вреда не чинить.
Про «друг другу» он явно говорил из форса воровского, или как это сейчас называлось. Причинить вред или обиду великому князю или его людям теперь можно было только однажды. Вернее, два раза, но одновременно: первый и он же последний. Об этом уже совершенно точно знали ляхи. Часть из которых сейчас откармливала раков и налимов подо льдом Днепра.
— За то, что пришёл сам, благодарю. Это поступок достойный, — кивнул князь. — Что до того, как дальше вместе жить — просто всё, Звон. В Киеве и окру́ге твоим людям больше не гулять лихо, поезда не грабить, домов не жечь, народ не пугать. Мирно тут теперь будет. А тому, кто надумает чужое схитить, будут руки рубить. Теперь уж по плечо. Следующему, кто не поймёт сразу, на второго калеку поглядев, отнимут ногу по колено. Потом под самый срам. Вряд ли совсем-то уж дурные ребятки у тебя, поймут, что к чему, не придётся никого из них без рук, без ног, с одними ушами оставлять, — Чародей говорил ровно и тем самым голосом, от которого начинали дышать через раз даже патриарх с великим волхвом. Притих, утирая пот молча, и тайный атаман.
— Мне внутри Руси враги не нужны. Я сговорился с Ярославичами, кто в своём уме оставался. С пруссами, бодричами, латгалами, ятвягами и жемайтами. С половцами даже. Есть надежда, что и с ляхами договорюсь. Прежде, чем кончатся они все до единого. Врагов хватает и с той стороны границ, Звон, сам видишь. За помощь не обижу, слово моё крепко, это ты знаешь.
Ночной хозяин думал довольно долго, переводя взгляд с князя на воеводу и обратно. Но натура брала своё.
— С Изяславовыми другой уговор был, княже, — начал было он привычный торг.
— Тогда с ними и договаривайся. Встречу я вам быстро налажу, — и Чародей начал подниматься из-за стола.
— Как? — чуть подсевшим голосом переспросил Иван.
— Быстро, говорю же. Хоть с Изяславом, хоть с псами его. Рысь, — не повышая голоса, позвал князь, отворачиваясь от гостя. Будто потерял к нему всякий интерес.
— Обожди, княже! И ты, воевода, погоди воевать! Не с того разговор начался у нас, — поднял раскрытые ладони Звон. Явного страха в голосе его не было, но слышна была досада. — Экий ты, князь-батюшка, неуступчивый. Хотя, я и сам такой, когда дело вынуждает. У тебя, мыслю, дела такие, что мне и в ум не взять.
— А оно тебе надо? — удивил меня Всеслав еле уловимой одесской интонацией. — Меньше знаешь — крепче спишь, Иван.
— У нас говорят: дольше живёшь, — не опуская ладоней, отозвался главный уголовник.
— Верно говорят. Ещё Соломон, мудрец древний из дальних краёв, учил: «во многих знаниях — многая печаль».
— Прав был старик, хоть и не нашего, а иудейского роду-племени, — кивнул Звон, медленно, синхронно с тем, как возвращался на лавку перед ним Чародей, опуская ладони на столешницу.
