— Благодарю тебя за слова честные и проповедь, владыка! — повысил голос Всеслав, дав народу чуть проораться. Но оставлять так было нельзя — того и гляди нашлись бы те, кто долго, на два-три шага вперёд, думать не привык и сроду не умел. Такие пошли бы громить лавки торговцев с окрестных стран, а потом ещё уверяли бы, что это сам патриарх им так велел.
— Послушай же и меня, люд киевский! Всё верно возвестил патриарх. Разбили мы врага!
И, будто по волшебству, ярость стала стихать, превращаясь в ликование и восторг. Да, управление народными массами, что с коня, что с броневика — дело нешуточное. Поэтому я и не лез, не имея ни знаний, ни навыков. Князь блестяще справлялся и сам, а его талант к гипнозу только играл на руку.
— И поклялся я перед той лютой сечей в Александровой пади, что любому, кто ступит на нашу землю со злом, тайным или явным, тому, кто поднимет оружную руку на русского, тому, кто станет хаять нашу и насаждать свою веру, кто грабить и жечь соберётся, всем супостатам есть одна награда — смерть!
Вой толпы, где мешались слова «Да!», «Любо!» и «Смерть!», снова всполошил было всех ворон и галок над городом, но князь умудрился перекрыть и его:
— Пусть так и будет, волею Богов Старых и Нового, моим словом и верой в то каждого из вас, люди русские! Да будет так!
На это раз слова не смешивались. «Да будет так!» прозвучало слитно, мощно и безальтернативно.
Льдины плыли по Днепру гордо, величаво, неспешно, наползая вдоль берегов друг на друга, ломаясь с треском, слышимым отлично на высоком берегу, за крепкими стенами, на крыше княжьего терема, где я привычно встречал рассвет.
После вчерашней идеологически выверенной встречи, речей на площади, молебна прямо со ступеней Софии, где участвовал каждый житель от мала до велика, там же выставили вереницы столов и лавок, наполнившиеся яствами и напитками, как по волшебству. И я впервые в жизни, в обеих жизнях даже, увидел пир на весь мир. Народ стаскивал съестное с домов, корчмари собачились друг с другом, норовя накрыть побольше столов, чем сосед-коллега-конкурент, но как-то беззлобно, по-свойски. И потом до самого позднего вечера тянулось застолье, над которым пари́ла-высилась наша «стен-газета». Где не было больше чёрных туч и угрозы с запада. Зато прибавилось щитов со знаком Всеслава на землях пруссов, поморян и жемайтов на севере, и на территориях венгров, сербов и хорватов на юго-западе. И смотрелось это с нашей с князем точки зрения просто чудесно. Надо думать, погляди на нашу карту император Генрих или папа Александр — эмоции она вызвала бы диаметрально противоположные.
Про то, что во время нашего отсутствия прибыли посольства от двух северных племён и двух балканских народов, узнали только в процессе застолья, приметив слишком много незнакомых встревоженных лиц. И, ясное дело, аппетит не пришёл, глядя на них, даже во время еды. Сославшись на усталость после похода и изнурительных битв против бесчисленных полчищ негодяев, Всеслав прихватил от стола явно расстроившегося от этого Рысь и покинул банкет. По пути к терему выяснить особенно тоже ничего не вышло — успокаивали семью рассказами о том, что ничего, в принципе, сложного-то и не было. Ну, пришли пять тыщ подлецов. Дошло их гораздо меньше, почти половина, спасибо отцу Антонию и Леське, по пути облевалась да подохла в корчах, как ими и было обещано. Остальных побил громом архангел Михаил, а мы, дескать, вообще при штабе писарями отсиделись.
По сыновьям, даже по маленькому Рогволду, было ясно как днём — не верили. Дарёна тоже щурилась с большим сомнением, но ничего, хвала Богам, не говорила. А потом мы пришли на подворье, где Ставр, едва не выпав из кабины верного Гарасима, ухватил за рукав и начал горячо шептать хриплым голосом на ухо такие вещи, что не пойти вслед за ним в привычный зал заседания Ставки не оказалось никакой возможности. Там новости и узнали.
