Святослав будто спасался от беды, тоски и позора, проводя всё свободное время на льду. Катков расчистили уже с полдюжины, в разных краях гавани и выше по течению Почайны. Там тренировались и взрослые, и дети. На баб, что в меру сил, с плачем или весёлыми визгами осваивали фигурное катание, народ собирался смотреть едва ли не охотнее, чем на тренировки любимых отрядов-команд. Но на время матчей пустели и все остальные катки, кроме центрального, и весь город.
Турнирную сетку со статистикой игр дублировали на специально для этого прибавившей в размерах «стенгазете». Ясно, что результаты каждой встречи тотчас же узнавал весь город, но приучать к наглядной агитации население мы продолжали. Телевизоров и газет нет — глядите ковёр. Ну, или в нашем случае — карту-экран. И это работало. А когда ушлый Глеб попросил разрешения в уголке написать, что «в лавке у Тихона есть в продаже лучшая солонина и копченые рёбрышки», пошли и рекламные контракты. Да ещё как пошли! Тот самый торговец-промышленник, что не стал тогда торговаться и жадничать, после той лютой долгой метели, кланялся сыну в ножки, взахлёб рассказывая, что двери в лавку оголтелый народ снял с петель, не успели рисовальщики дописать текст. Это притом, что грамоте обучена была даже не четверть жителей города. Хотя и отец Иван, и Антоний гордо хвалились, что детишек, да и взрослых, к ним в вечерние приходские школы теперь ходило втрое больше, чем ещё месяц назад.
Святослав же, кажется, был прирождённым тренером. Или это потомственные качества лидера и вождя давали о себе знать? Так или иначе, но он и сам освоил коньки великолепно, и ледняков своих гонял на совесть и без всяких поблажек. Матч обещал быть очень зрелищным. Отменять его из-за каких-то — пф-ф-ф, подумаешь! — четырёх с лишним тысяч крестоносцев, до подхода которых ещё дней десять? Ещё чего не хватало!
А ведь ещё не так давно их было пять тысяч с небольшим. Но русская земля, а с ней вода и пища, крайне плохо воспринимались латинскими организмами. Особенно те, что были обработаны отравой без вкуса и запаха, которую, поминутно крестясь и скорбно морщась, приготовил отец-настоятель с помощью изумлённо глядевшей на него княжны Леси. Крепость духа в Антонии поддерживал лично патриарх:
— Точно тебе говорю, богоугодное это дело! Сберечь люд да землю, святую веру православную от озверевших от алчности еретиков, убийц!
Хотя взгляд его дальнозорко сощуренных глаз и выдавал некоторые опасения и сомнения в том, что манипуляции монаха и ведуньиной внучки над котлом с ядовитым варевом от пастырского служения были несколько далековаты, виду он не подавал.
— А есть ли, отче Антоний, в запасах твоих воронец? Ещё христофоровой травой кличут его. Или чемерица-чемерка? — спросила настоятеля княжна. С нехорошим блеском в глазах.
Главарач из Лавры покосился на неё со сложным выражением лица. Тут были и признание хорошей идеи коллеги, и досада, что самому эта мысль в голову не пришла. И христианская печаль по ду́шам заблудшим, которым эффект этого зелья доведётся испытать на себе.
— А это что за растения, Лесь? — уточнил я из сугубо научного интереса. Названия большинства трав мне по-прежнему ничего не говорили, но учиться я умел и любил.
— Одно, князь-батюшка, от вшей хорошо помогает, да огороды брызгают настоем из него от тли да всякой букашки-гусеницы. Второе, если правильно меру знать, от грудной жабы помогает. А если щедро ливануть, не жалея, то супостаты облюются да сдохнут в корчах, — звонким голосом отличницы поведала «дочурка». А отец-настоятель тяжко вздохнул и кивнул, подтверждая фармакологический эффект безобидных внешне травушек-муравушек.
— Хм… Придумай, Гнатко, как им снадобья эти подать. Лучше бы с тем, что в брошенных домах да на дворах найдут и жрать станут. Эдак с намёком, что у нас уворованный кусок вам, тварям, в пользу не пойдёт, — распорядился Всеслав, одобрив предложение дочки.
— Сделаем, княже, — кивнул Рысь. И от улыбки-оскала на его лице отец Антоний вздохнул ещё тягостнее. Но варево помешивать не перестал.
