— Вас не было в бою. Сводный отряд Ярославичей подоспел, когда торки уходили за реку. Ваша конница цела. Моя почти вся полегла, — сквозь зубы выдавливал каждое слово Всеслав. Продолжая так же своими руками рвать-давить тело друга. Наконец, остриё вылезло наружу, и князь выдернул его одним движением — оперение стрелы было срезано заранее. Теперь перетянуть — и молиться. И что рука не отсохнет, и что горячка-лихоманка не привяжется, и что придёт в себя Рысь, потерявший всё-таки сознание от страшной боли.
— В поле вышли четыре дружины княжьих! Ворога развернули, победу взяли. С бою взятое делить на четверых потребно, по чести! — не унимался третий сын Ярослава Мудрого, Злобного хромца.
— Ты МНЕ про честь толковать станешь⁈ — как в человеческом голосе одновременно могли уместиться волчий рык и змеиный свист? Одним Богам ведомо. И то, знать, потому, что человеческого в том голосе не было почти. — Просидели на холме, рябчиков да белорыбицу жравши⁈ А теперь пришли с меня брать то, что мной с бою взято?
Вокруг зашевелилась тьма, и из неё, как из Пекла, стали проявляться вои. С налёту и не скажешь, живые или павшие — уж больно много крови на них было. Гул их сорванных голосов тоже на людскую речь походил слабо, а вот на гневный шелест мёртвых душ, навьев да неупокоенных — вполне. Лица присных Святослава белели в ночи, как полтора десятка лун. Некоторые пошли красными пятнами — знать, не совсем совесть потеряли, видели, чья была победа, и какой ценой она досталась. Но тут такая уж служба княжья — своей воле воли не давай.
— Ты перечишь слову великого князя, Всеслав? — голос Ярославича звенел в ночи. Но на ярость это похоже не было совсем. Опять малыш решил за спиной старшего братца притаиться?
— Поле взяли мои вои, Святослав. Возвращайся к пославшим тебя. Из добытого делите промеж собой то, что на том берегу Буга найдёте. И упаси кого из ваших Пресвятая Дева Мария и сам Господь Бог сунуться к моей дружине с разговорами про коней да железо. Здесь каждый сегодня по сотне братьев схоронил, да невесть сколько ещё схоронит сегодня-завтра, — словно подтверждая правоту загробного голоса, донёсся от одного из дальних костров предсмертный хрип, перешедший в булькающую икоту.
Один из черниговских поднял было руку перекреститься, да сделал это не ко времени быстро. И упёрся бородой в меч, что появился перед ним совершенно беззвучно. Светлое чистое железо держала рука, покрытая кровью настолько, будто шкуру с неё сняли чулком и надели наизнанку.
— Брось его, Лют, — повёл кистью, тоже совсем не белоснежной, Всеслав. — Ступай, Святослав. Помни слова мои. Крепко помни.
И повернулся к черниговцам спиной, садясь обратно к костру, чтобы промокнуть сырой тряпицей пылавший лоб Рыси.
В прошлом году, аккурат перед тем, как очутиться в порубе, Богам угодно было снова свести рати Яролавичей и Всеслава Полоцкого. Только в этот раз уже не по одну сторону, а по разные. Тот год был холодным и снежным. Март, посулив было тепла, врезал трескучими морозами, да так, что дерева́ в лесу стонали и лопались повдоль. С Лютом тогда и измыслили ту штуку.
В ночи вдруг раздались гулкие удары больших бубнов и волчий вой. В стане Ярославичей поднялась паника, многие повскакивали на коней и понеслись быстрее ветра. Только не в сторону полочан, а в обратную, к лесу. А потом пошла чертовщина.
— Я не звал вас на мою землю! Прочь! — в шуме и свисте вьюги голос звучал так, будто выл сам лес, само поле, и стонала сама Немига-река.
По левую руку от первых рядов Ярославичей взымлись ввысь сугробы и раздались хлопки тетив. И тут же — крики раненых. А сугробы снова легли, как и были до этого, не отличить от снежной целины.
— Не будет удачи вам на чужой вотчине! Прочь! — жуткий стон, продиравший до костей, как стылый ночной мартовский ветер, вновь ударил по ушам. И к лесу поскакало ещё несколько десятков малодушных.
Сугробы вздыбились справа, и раненых стало гораздо больше. Не раз и не два ещё летели стрелы в лагерь Ярославичей, и всякий раз приносили смерть и боль. Яновы парни промахивались очень редко, даже в темноте и при сильном ветре. Но в ту ночь он был попутный, из-за спин наших дул. Будто сами Боги и Земля родная помогали защищавшимся от трёх братьев-находников, решивших снова захватить чужое. Наверное, Ярославичи тоже так решили, потому что сбежали в лес, не дождавшись восхода Солнца. А когда их отряды через два дня вернулись, чтобы отрыть из наметённых снежных курганов тела воинов, а главное — брони да оружие, в поле том никого не встретили. Полоцкая дружина вернулась в родной город, обойдя вражьи шатры, и не тронув никого. Пощадив, как шептались простые ратники. Ибо Чародею ничего не стоило всех тогда сгубить да поморозить, превратив в те страшные статуи-истуканы, что смотрели на достававших их из-под снега трофейщиков. Глазами, в которых навсегда заледенели боль и смертельный ужас.
За три дня до памятной битвы на Немиге-реке сидел князь с сотниками в шалаше, что до половины занёс снег даже в глухом лесу.
