— Сейчас бы дома очутиться. Чтоб огонь в очаге. Да хлебца свежего, — мечтательно протянул Гнат.
— И бабу потолще, тёплую, — зябко повёл широченными плечами Ждан.
— Это уж само собой, — кивнул согласно Рысь.
— У нас в такую погоду, говорят, души неприкаянные скачут по небу, — протяжно сообщил Янко.
— Отчего так говорят? — заинтересовался Алесь, видимо, уставший дрожать молча.
— Когда в про́духе очагов такой ветер — внутри гудит всё. Страшно, — так же, чуть дольше привычного нам вытягивая гласные, ответил старший над стрелками.
— Гнатка… А надери-ка бересты побольше. Алесь, найди из своих кого, кто раньше в пастушатах ходил, — задумчиво глядя в огонь произнёс князь. И добавил, — рожок надо сладить. Да большой. И не один.
За два дня до той ночи на краю леса, укрытые густыми чёрными еловыми ветвями, стояли Всеслав, Рысь и Лют. На поле горели костры Ярославичей, и разворачивало крылья их войско. Пришедшее занять не свою землю. Но обсуждали друзья со смехом не огромную вражью рать, и не предстоявшую со дня на день битву, а то, как напугал их глухарь, вырвавшись из-под наста, пробитого копытами княжьего коня. С ладоней сотника и десятника слетели ножи, одновременно, и развалили птицу на две части. Лют подобрал тушку — не пропадать же добру. А по пути назад, уходя в снег едва ли не по грудь, задумчиво остановился возле того места, откуда вспорхнул краснобровый лесной кочет. Про то, что глухари да тетерева делают себе такие подснежные гнёзда, спасаясь от морозов, знали все. Про то, что они, бывало, прокладывали под настом целые тоннели-ходы — тоже. А вот о том, что наст в этом году такой твёрдый, что держал взрослого человека, кроме, пожалуй, Ждановых здоровяков, подумал только Всеслав. Как и про то, что снегу в поле навалило под весну столько, что ходить под тем настом можно было почти не пригибаясь.
Нетопыри Люта пробили в снегу под настом невидимые сверху ходы-канавы едва не до самого стана Ярославичей, ориентируясь там, внизу, в белой стылой мгле, им одним ведомыми способами. В нашем же лагере в это время Яновы снайпера с шутками и смехом ладили из холстин плащи, обвязывали белыми лентами рога луков и мазали морды поверх гусиного жира от мороза густой светлой глиной, разведённой-размятой в тёплой воде.
Моя память, теперь поражавшая чёткостью и деталями, сообщала, что, согласно школьным учебникам, летописцы говорили о том, что победа на Немиге досталась триумвирату князей, а Всеслав будто бы бежал с поля боя под покровом темноты. Только древний хроникёр в тех источниках не пояснял, почему Ярославичи не стали догонять проигравшего по наверняка заметным следам на снегу и добивать, зачем рискнули оставить за спиной потерпевшее поражение войско? И зачем потом весь остаток весны и почти всё лето засылали в Полоцк послов-переговорщиков. Всё-таки убедив Всеслава в том, что примут они, победившие, волю его и не станут более злоумышлять на его землю. И готовы заключить ряд о том, и крест святой целуют, что не будет Всеславу с сынами зла. «Нашёл, кому верить» — вздохнул с грустью князь. Я промолчал. Не ошибается лишь тот, кто ничего не делает, это всем известно. А мне теперь о деяниях Средневековых родственников, что Рюриковичей, что Рогволдовичей, что предков их славных, известно было ох как много. Та же память, внезапно ставшая острой, как бритва, подкинула абзац текста из какой-то статьи по истории медицины, в которой говорилось, что Полоцкий князь родился, видимо, вследствие травмы, с мозговой грыжей и был вынужден всю жизнь носить на голове плотную защитную повязку. Вспомнились не единожды виденные дети с таким недугом. Зрелище очень неприятное и очень грустное. «Ох ты ж страсть какая» — будто бы передёрнулся Всеслав. «Дурь это, сам же видишь. Сказывала матушка, что в последе я родился, в рубашке вроде как. Там повитуха была наша старая, что отца ещё принимала, да сам дедко Яр. Он велел последа того часть на голове носить, вроде венца, в обруче серебряном. А потом в шейную гривну разрешил убрать. А теперь вон в ладанке ношу, с мощевиком рядом. Да то ты тоже сам видал».
— Прости, Юрий, не вышло у нас вчера разговора, — склонил Всеслав голову перед волхвом, что подошёл от окна, где стоял, разглядывая утренний Киев.
Старик, которому по стати и фигуре самое место было у Ждановых богатырей, развернулся, наводя на мысли о том, что в своё время примерно тем же самым и занимался: махал копьём, из железа целиком сделанным, а когда тупилось или ломалось оно — вырывал единым духом дубок или сосенку, продолжая уменьшать поголовье неприятеля подручными средствами. Князь, выслушав мою шаблонную бюрократическую мысль, хмыкнул.
— Всему свой черёд, княже, — прогудел Юрий, которого дружинные чаще звали дедом Яром. — Рад видеть тебя живым, над землёй, да на престоле града Киева.
