Желан. Его звали Желаном. Он красиво пел, а Вольке, как звала она малыша-сына, делал забаву: козу из пальцев, потешно рыча по-медвежьи. Маленький Рогволд всегда заливисто смеялся, а Желан чуть грустно улыбался ему в ответ. Он и сейчас улыбался точно так же. Только губ не разжимал, боясь напугать её и Вольку красными зубами. Кровь из уголков рта стекала по усам и бороде.
Она что-то спрашивала сперва, не то близко ли берег, не то ждёт ли князь, знает ли. А потом перестала. Поняв, что не отвечает Желан потому, что умер ещё до первого вопроса. И то, что Боги сберегут, обещал ей потому, что сам в тот миг с ними об этом и говорил. А с близкого, но такого далёкого берега донёсся волчий вой.
На тризнах, когда воины мужа провожали ушедших друзей, она слышала такой. Тогда он был торжественным и величественным, словно давая понять Небесам и Предкам, к которым возносился, что души к ним летят честные, достойные. Сейчас же в вое была ярость. Да такая, что на месте Богов она сама спустилась бы глянуть, кто и как посмел так разозлить воев Чародеевой дружины.
Ей, обнимавшей сына, не было видно, как неслись из городских ворот всадники с парами лучников за спинами. Стрелки на ходу в разные стороны соскакивали с коней, влетая белками на высокие деревья и крыши. И обегали взглядом спуски к воде, тропки, плетни и окна. И у каждого, кто взгляд тот чуял, холод по спине полз, будто сама смерть в затылок дохнула.
Клич, что начали из леса, ещё не добравшись до Подола, Гнатовы гонцы, вмиг разнёсся по Киеву лесным пожаром. Дружинные вылетали из дверей и окон, мчались к причалам конными и пешими, хватаясь за стремена друзей, скача такими шагами, какие горожане и помыслить не могли. И выли на бегу и на скаку. Ждановы богатыри неслись лососями на перекатах, сверкая бронями и шеломами — сотник на удачу именно этим утром решил погонять их в доспехах и с оружием, чтобы не ржавели. И на берег они выскакивали, совсем немного отстав от Алесевой конницы и Яновых стрелков. Что уже прибили-пригвоздили к крышам и заборам пятерых лучников, к которым серыми тенями бесшумно летели Гнатовы ухорезы.
По берегу, бросая луки, бежало полтора десятка ошалевших разбойников. Они взяли серебро, чтоб с берега лодочку да людишек расстрелять, как кур, а не за бой со Всеславичами, которые появились разом, вмиг, и теперь загоняли-арканили татей.
А на воде была беда.
Крутобокий большой насад, не успев подняться на вёслах к пристаням, разворачивался течением поперёк. Грести на нём было некому. Утыканный стрелами кормчий, заперев собой рулевое весло, висел на нём мёртвым. А против течения шёл из затоки, из-под обрывистого высокого берега, набирая скорость, хищный струг, откуда продолжали лететь стрелы, вонзаясь и вышибая щепки из постройки, где должна была находиться княгиня с сыном. Сотни глоток на причале сорвались в вое, казнясь от бессилия и невозможности помочь. Летели в ту сторону конные, но на том расстоянии помочь не успевали.
Новый вой, протяжный, гулкий, пугающий до дрожи, донёсся с вершины обрыва, приближаясь. Оборвав крики внизу. Стая узнала голос вожака.
Князь чуял, что не успевал. Уханье филином разогнало Бурана так, как мало кто из боевых коней смог бы скакать. Встречный ветер с Днепра бил в лицо и у кого другого вышибал бы слёзы из глаз. Но не у Всеслава.
Алый пламень, живой огонь, в который превратилась его кровь, будто испарил и слёзы, и даже призрачную вероятность их появления. Летя быстрее ветра на спине злого серого зверя, сжимая подмышками ножны двух мечей, склонившись к самой шее коня, князь чуял, что не успевал. Но знал, что успеет. Чего бы это ни стоило.
Он уже видел остановившийся на месте насад, что начинало сносить течением. И дверь в постройку, где должны были плыть жена и сын. Ни на двери, ни на стенах живого места не было, а стрелы всё продолжали лететь. «Прости, Буранко» — выдохнул князь. А я будто ещё на шаг назад отступил, боясь хоть словом, хоть мыслью помешать ему. Потому что знал, что он задумал.
«Упаси их Боги. Только бы успеть. Если хоть волос — всех до единого, на три колена в обе стороны, в красные тряпки, в мясо, в лохмотья, в лоскуты…»
Ладони Всеслава закрыли глаза коню.
«Порву-у-у!!!»
Низкий яростный вой ударил по коню, будто плетью. Скорость, и без того немыслимая, сделалась невыносимой. И перед самым обрывом пятки врезали под рёбра, вскидывая его, как перед рвом или плетнём. И Буран полетел.
Вырвав ступни из стремян, Всеслав вскинул обе ноги на седло. Ладони, отнятые от глаз коня, сжали рукояти мечей, стряхивая ненужные ножны. Буран завизжал, как заяц. Огромный серый заяц, что падал с обрыва в реку, с человеком на спине. Хотя, скорее, с фигурой человека.
