Эви засунула письмо себе в карман и продолжила обход пациентов над лестницей, с улыбкой, с неизменной улыбкой, а потом спустилась на кухню, чтобы сделать яичный крем для женщины, которая ослепла во время взрыва на заводе боеприпасов и очень хотела снова попробовать блюдо, которое готовила ее мать. Она оставила список с остальными пожеланиями миссис Мур.
– Я всего на минуточку, – хрипло прошептала она, хотя в ее горле клокотало так много других слов, и тут же миссис Мур вытолкала ее с кухни своими опухшими руками.
Она твердым шагом пошла к старому кедру, по дороге оторвав Гарри Траверса от его ульев, потому что эти двое сражались бок о бок не только воюя, но и выздоравливая. Под сенью большого дерева Эви показала ему письмо и обняла его, когда он заплакал, путаясь в словах, рассказывая ей об их с Джоном планах посетить сначала континент, а потом и империю.
– Когда эта мерзкая война кончится, Эви? Когда? – всхлипывал он.
Никто из них не упомянул о деньгах. Это было неважно, потому что казалось, эта война никогда не закончится, а даже если закончится, то что останется после нее?
Конвой вкатил внутрь по подъездной дороге и оставил им свой обычный груз – в последнее время среди раненых было все больше и больше австралийцев и южноафриканцев, которые боролись как тигры, как рассказывал в своих письмах Джек. Шатер все еще стоял на траве и служил распределительным пунктом. Но для не очень тяжелых пациентов пришлось сколотить еще несколько домиков. Их не стали ставить в ряд, потому что, по мнению доктора Николса, они стали бы слишком сильно напоминать казармы, но беспорядочно раскидали за парком, теплицами и цветником. Ричард быстро спустился вниз по лестнице с планшетом в руках и карандашом за ухом – почти как сержант Стив Самюелс. Сам Стив сейчас нес службу в медпункте на фронте. Вер заворчала Эви в ухо, наблюдая, как Ричард облизывает карандаш, стоя рядом с Матроной на ступеньках:
– Стив оставил свои дурные привычки нам в наследство. Мой благородный чопорный муж лижет карандаш. Ради всего святого, что скажет на это его мать?!
Эви обняла ее.
– Дни, когда его волновало то, что скажут другие, далеко позади. Ну, не считая тебя, конечно. Его совершенно точно волнует то, что говоришь ты.
Вер приобняла ее в ответ.
– Нет, что
Эви закрыла рот подруги рукой.
– Так-так, леди так выражаться не подобает, ты провела слишком много времени среди этих солдат.
Они рассмеялись. Матрона обернулась на них и улыбнулась. Эви ответила ей улыбкой, ведь в последнее время Матрона улыбалась по-настоящему, потому что англо-французские войска продвинулись действительно далеко, преследуя немцев, которые уже отступили от Амьена к линии Гинденбурга. На всех остальных фронтах армия США успешно координировалась с французами и британцами, и чистое превосходство по численности играло свою роль. Так говорил Ричард, но для Эви в какой-то момент победа и поражение престали что-либо значить. Она испытывала только оцепенение от того, что ей приходилось существовать посреди это жестокого безумия, где только смех друзей делал жизнь выносимой, а иногда даже приятной.
– Как так можно? – пробормотала Эви.
Вер повернулась к ней, и солнце позднего лета засверкало в ее светлых волосах.
– Как можно что?
– А, нет, ничего, просто думаю. Хорошо ли мама Марта справляется с Джеймсом и Пенни, и, кстати, как леди Маргарет чувствует себя после смерти того милого человека?
– Теперь, будучи женщиной за тридцать с приличным состоянием и правом голоса, она даже будто бы воспряла. Я даже боюсь, что теперь, когда майора Гранвилля не стало, она снова превратится в прежнюю леди Маргарет, то есть в смахивающую на лошадь головную боль.
