Война полностью

Вот что происходит, когда люди занимаются сексом, Мириам. Особенно если это секс с супермужественными богами.

Роняю голову на руки. Беременна. Возможно, я, действительно, беременна. Ребенком Войны. Чем дольше я думаю об этом, тем больше во мне крепнет уверенность: Всадник Апокалипсиса сделал мне ребенка.

Я издаю неуверенный смешок… и снова. А потом я начинаю безудержно хохотать. Не знаю, когда мой смех превращается в рыдания, но, чувствую, как слезы текут по моим пальцам. Я вздрагиваю всем телом. Я плачу минут пять, когда слышу знакомые мощные шаги, приближающиеся ко мне сзади.

– Жена, – потрясенно говорит Война. – Что ты здесь делаешь?

Хочется свернуться калачиком и умереть. Я что, не могу даже минуту побыть одна, прийти в себя?

– Мириам, – говорит Война, подходя ко мне. В его голосе звучит беспокойство.

Он становится на колени рядом со мной, отводит мои руки от лица. Его взгляд скользит по мне, как будто я могу быть ранена.

– Что случилось? – спрашивает он. – Кто-то причинил тебе боль?

Теперь мои рыдания снова превращаются в смех – грустный смех. Я печально смотрю на него. Что я должна сказать?

Мы с Войной не говорили о детях – не считая того единственного разговора, который закончился дракой. А нам следовало бы поговорить об этом, это уж точно. Я кладу руку на живот, барабаня по нему пальцами. Всадник смотрит не меня, но ничего не понимает. Не так, как если бы родился человеком. Есть вещи, которые он совершенно упускает.

Я беременна.

Открываю рот, чтобы сказать ему это, но останавливаюсь. Не знаю, как он отреагирует. Это составляет примерно половину моих страхов, мы ведь только что воссоединились. Другая половина моих страхов связана с самой беременностью. С потомством Всадника.

К черту меня и мой плохой жизненный выбор.

Я смотрю на Войну, затем на его губы. Он всех убивает. Всех.

И в последний раз, когда я едва коснулась этой темы и спросила, были ли у него дети от какой-либо из его прошлых женщин, он обиделся. Я решила, что оскорбила его, но, возможно, тут есть что-то еще, что-то темное, пугающее.

Я смешна, ведь Всадник заботится обо мне. Он позаботится и о ребенке, о нашем ребенке.

Очень надеюсь на это. Он неохотно спас Мамуна, а сколько тысяч других детей погибло в его битвах? Шансов у нас немного…

Я качаю головой, слабо улыбаюсь.

– Просто устала и ненавижу, когда меня тошнит.

Всадник хмурится. Он выглядит встревоженным.

– Отдохни, жена. Тебе это нужно. Попрошу кого-нибудь принести тебе таз с водой, чтобы тебе было прохладно. Никто, кроме меня, тебя не побеспокоит.

Никто, кроме меня.

Я киваю, кусая щеки изнутри. Он не упоминает о докторе, которым угрожал мне раньше, и я невероятно благодарна за это. Любой врач сразу поймет, какой тупицей я была все это время.

Смотрю на Войну долгим взглядом. Я все еще могу ему сказать. Может оказаться, что все в порядке. Он обещал уберечь меня от смерти. Он никому больше не давал такого обещания. Распространяется ли это и на нашего ребенка?

Может быть… возможно, но какая-то часть меня не уверена, и этого достаточно, чтобы держать язык за зубами. Я не хочу больше никого потерять из-за Всадника.

Война протягивает руку и помогает мне подняться, и я делаю вид, что все в порядке, хотя это не так. Боже, это совершенно не так.

Я беременна.

Этой ночью я, как и всегда, когда хочу обмануть Войну, жду, когда он заснет. Я до боли предсказуема, и сейчас, как и во время нервного срыва утром, я уверена – Война видит меня насквозь.

Однако поздно ночью он ложится рядом со мной, его руки скользят по моей коже, как будто он снова изучает меня. Я закрываю глаза. Сегодня было довольно трудно изображать веселье, и все, на что я сейчас способна, – сделать вид, будто сплю. В конце концов, его руки замирают, дыхание становится глубже. Только тогда я снова могу по-настоящему задуматься о положении, в котором оказалась.

Беременна…

Что мне теперь делать?

Я либо скажу Войне об этом, либо не скажу, но если не скажу… то не смогу оставаться здесь, ведь тогда рано или поздно он сам все поймет. Что же выбрать?

Он может решить, что наш ребенок всего лишь часть мира, который ему приказано очистить.

Мысль об отце, убивающем своего ребенка, кажется настолько абсурдной, что мне хочется смеяться, но так ли это смешно? Войне гораздо проще убивать людей, чем щадить. Лишь моя глупая вера в доброту Войны заставляет меня думать, что он не причинит вреда нашему ребенку. Эта же глупая вера привела меня к мысли, что я могу спасти жителей Эль-Мансуры, но город все равно пал. И эта же вера заставила меня умолять Войну пощадить людей в лагере. И он пощадил Мамуна, но каковы были его прощальные слова?

Не проси меня об этом снова, жена. Тебе будет отказано.