– Налей мне выпить, Йежи, – попросила Лейтхен, я открыл бутылку, поставил кружки и плеснул на полтора пальца шнапсу, открыв шоколадку. Лейтхен взяла кружку и молча залпом опустошила ее. С непривычки у нее сперло дыхание и на глазах выступили слезы. Она закрыла рот рукой, пытаясь удержать выпитый шнапс внутри и не дать ему выплеснуться наружу. Я отломил кубик шоколадки и дал Лейтхен.
– На, заешь.
Лейтхен взяла в рот шоколадку, и через какое-то время, видимо, ей стало легче. Я не торопился пить свой шнапс, так как мне не нравился этот алкогольный напиток по вкусу, а другого смысла употребления алкоголя в моем случае не было. Но я держал в руке, свою кружку в готовности выпить при необходимости. Лейтхен отдышалась и уткнулась в мое плечо, всхлипывая:
– Ты понимаешь, Йежи, мы ведь с Фредом с самого детства были вместе. Мы росли на одной улице, ходили в одну школу, сидели за одной партой. Наши родители дружили, и когда он сделал мне предложение, у меня и в мыслях не было сказать «нет». Мы любили друг друга, может быть, не как парень и девушка, может быть, как друзья, но как настоящие друзья. Мы знали друг о друге, все, ну, или почти все, что могут знать юноша о девушке, а девушка о юноше в этом возрасте. У нас было столько планов. Родители подарили нам на свадьбу квартиру. Фред мечтал купить машину и уже копил. Мы собирались родить ребеночка. И тут эта война, и он вдруг решил, что ему нужно на фронт. Что долг его – встать на защиту Рейха и все такое. Ну вот какой долг? Кому он был должен, чтобы потерять свою жизнь? А я вот тоже решила, что должна, что должна лечить раненых солдат, пока мой Фред сражается на передовой. И что теперь? Его нет. Кому я теперь что-то должна? Кому стало лучше от его смерти?
– Да, Лейтхен, это очень непростой и тяжелый вопрос… – но мои ответы были не нужны Лейтхен, она закрыла мой рот своей ладошкой, не желая меняя слушать. И продолжила свое бормотание, рассказ:
– А у нас такая квартира в Дрездене, вид на соборную площадь, в старом доме. Это ведь чудо, моя подруги уже начали дарить мне вещи, они так ждали, что я забеременею. А я боялась так быстро беременеть, хотела пожить какое-то время для себя, для Фреда. А уже потом родить ребеночка. А теперь я вот жалею, какая же я была дура! Так бы у меня сейчас хоть была бы частичка его в виде ребенка. Уж я бы и одна его подняла, а теперь что? Сейчас мужчин гибнет очень много на двух фронтах, и девушке выйти замуж будет в два раза, а может, и больше чем в два выйти замуж. Кому я теперь нужна? Вот кому?
– Да ты всем нужна, ты умница, красавица, смотри, сколько у тебя поклонников.
– Ах, оставьте, это голодные до плотской любви солдаты, которых завтра опять отправят на фронт, не нужна им любовь, они не в состоянии сейчас ее испытывать. Налейте мне еще.
Я протянул Лейтхен свою кружку.
– А вы?
– Если ты не возражаешь, Лейтхен, то я воздержусь.
– Мне все равно, мне нужно просто, чтобы меня кто-то выслушал, – и она опять осушила залпом кружку до дна и потеряла дыхание, но уже существенно быстрей восстановилась и заела шоколадкой сама.
– Кому нужна эта проклятая война? Кому нужны эти проклятые русские? Да и вся эта проклятая Европа, будь она неладна? Почему мы, немцы, все время хотим сделать счастливым весь мир? Почему нам не живется спокойно в нашей Германии? Вот зачем этот сумасшедший фюрер полез, куда его не просили? Вот помяните мои слова, Йежи, нас, немцев, в итоге сделают виноватыми за все грехи Европы за последние 50 лет. Абсолютно за все, никто не вспомнит политических и экономических причин, о которых так много писали перед войной, а все будут говорить, что мы оголтелые фанатики, которые ненавидят весь мир. И этот самый мир будет плевать на могилы погибших немецких солдат и на могилу моего Фреда… – Лейтхен не вынесла остроты собственных слов и, уткнувшись в мое плечо, зарыдала. Я был поражен ее словами, Лейтхен не производила впечатление сильной, умной и начитанной женщины. Но сейчас ее слова прямо звучали как слова пророка, ведь так оно и будет, ровно так, как она сказала. А у меня появился интерес изучить газеты, о которых она помянула. Какие именно предпосылки о войне, о которых так все говорили. Мы ведь действительно считали немцев оголтелыми фанатиками с больным фюрером во главе.
Я чувствовал, как горячие слезы Лейтхен текут по моему плечу. Они прямо-таки обжигали меня. Я обнял ее за плечо и понимал, что сейчас я максимум, что могу сделать, это как раз и подставить это плечо под эти самые горячие слезы. Но то, что произошло дальше, выбило меня из колеи и ошарашило.
Она отстранилась от плеча, и взглянула на меня внимательно, и спросила:
– Скажи мне, Йежи, я красивая?
– Да, очень, красивей тебя нет женщины на этом свете, – сказал я, чуть не сказав «человеческой».
– Поцелуй меня, – в приказном тоне сказала она.
