Николай поймал себя на мысли, что не верит ни единому слову турецких союзников. Иначе и быть не могло. Недоверчивость — удел королей, но личные свойства характера всегда протестовали в нем против столь нужного подхода к информации. Нужно верить хотя бы кому-то, думал император, иначе можно сойти с ума. Лгали все. Министры и военные, интенданты и коменданты, купцы и крестьяне, даже в семье своей ему виделась фальшь. Какая-то часть окружавшей его лжи считалась своими авторами «во благо», но оттого не становилась правдой. Иногда становилось смешно, порою было не до смеха. Время от времени кто-нибудь решался «сказать правду», выложить как на духу по некоему вопросу, но добивался противоположного эффекта. Николай деликатно благодарил, не испытывая внутренне ничего кроме гадливости к этому человеку. Так не бывает, рассуждал он, чтобы здесь было действительно большее, чем желание повлиять на меня с вполне конкретной личной целью. Выходило, что правда есть маневр лжи, а владеющий подобными навыками — особенно ловкий лжец. Получалось, что те кто лгут особо не скрывая — самые честные люди.
Османский визирь таким образом выбрал наименее удачный подход к Белому Царю. Считая, что вполне понимает европейцев, Рауф-паша сделал ставку на прямоту и открытость. К тому же добавлялось распространённое представление о Николае как о человеке с рыцарским характером. Надо отдать паше должное, он не обманывал себя и признавал, что главным побудительным мотивом сей дипломатии была жадность. У европейцев не принято обыпать правителя дарами за одно только право приблизиться, решил Рауф, значит можно не тратиться сверх меры. Николай, со своей стороны, знал о восточном обычае официальных взяток и не получив должного для его статуса (инкогнито ничем не мешало в этом вопросе) подношения, решил, что турки не воспринимают его всерьёз и не рассматривают союз как долгосрочный проект. Следовательно — России придётся действовать одной и в оба глаза следить за поведением «союзника». Одним из этих глаз назначался Пушкин, неожиданно хорошо справлявшийся с обязанностями.
— Так и сказал? — не поверил Степан. — Быть не может. Нет, я вам верю, но…
— А я ведь даже смягчил выражение, — улыбнулся поэт.
— Делааа, — протянул Степан. — значит, вы будете как надзиратель? И если что не так, то… но вы не сможете поступить бесчестно. Уж я вас знаю. Однако, в жизни случаются обстоятельства… а?
— На моё счастье есть Пётр Романович.
— Безобразов? Но он изранен, к тому же герой.
— Поправится. Сказать правду, состояние его не столь плохо, но знать о том до поры не всем нужно. Официально он лежит уповая на Господа, и с ним на излечении десяток особо отличившихся раненых героев. И пусть себе поправляются. До нужного момента.
— А в нужный момент больные окажутся не совсем беспомощными, — добавил Степан. — У вас всегда под рукой отряд из десятка головорезов, во главе наш доблестный гусар, чьи таланты известны. Он и в окно ночью пролезет и Топканы штурмом возьмет. Удобно.
— Примерно так, — поморщился Пушкин. Ему не понравилось грубое зачисление Безобразова в хладнокровные душегубы.
— Да я не в упрёк, — понял его Степан, — я здесь и сам ничем не лучше. Наоборот — одобряю. А то любят у нас рассусоливать когда надо пожестче. Здесь вам действительно повезло, Пётр Романович человек твёрдый. Не подведёт.
Военные приготовления шли полным ходом. Ежедневно из России прибывали корабли с людьми, лошадьми, оружием, амуницией и провиантом. По всему городу муллы призывали мужчин вступать в войско султана, да хранит его Аллах, который приказал своему слуге (императору северных варваров) привести вооруженных дикарей повелителю. Однако, что эти варвары могут? Правоверные должны сами показать как надо воевать этим гяурам.
Политическое соображение требовало наличия турецкой союзной армии, потому Николай скрепя сердце приказал выделить сто двадцать офицеров и не менее трёхсот унтеров для обучения осман, дабы превратить по сути ополчение в хоть отдалённо похожее на регулярное войско.
Непосредственно русское войско росло как на дрожжах, достигнув в численности почти пятидесяти тысяч, из которых, впрочем, пятнадцать тысяч представляли казаки.
«Инкогнито» предпочёл остановиться у Пушкина, что и предопределило превращение восстановленного посольства в импровизированный штаб.
Степан скоро понял, что неправ, думая как неудобно Пушкину от наплыва офицеров. Господа в пределах посольства и вне оного вели себя заметно по разному. Говоря прямо — в городе был разгул офицерской вольницы, на которую высокое начальство глядели сквозь пальцы, как всегда бывает в немирное время. Война — время подвигов, как учат нас книги и рассказы людей бывалых, оттого самые нетерпеливые принялись совершать подвиги ещё не добравшись до неприятеля.
