— С виду обычный клерк. Но вот Апполинарий Петрович утверждает о нем вещи самые неприятные. Сущий разбойник и живодер.
— Но сам он считает вполне однозначно.
— Это да, — согласился Степан, — демонстративно.
После введения золотых соверенов, равных фунту стерлингов, британская аристократия упорно продолжала считать в гинеях, стоивших на один шиллинг больше. В том виделся особый шик. Джентльмен и деньги — тема щекотливая, близкая к неприличной. У джентльмена деньги есть, это не обсуждается. Знать разницу между почти одинаковыми внешне монетками ему необязательно. Аристократия и не знала, игнорируя «непривычные» соверены, благо гиней отчеканили за восемнадцатый век в достатке. Подражать людям осененным счастьем рождения стремились многие, но удавалось не всегда.
— Скажите, граф, когда вы напиваетесь, вы становитесь злым или добрым?
— Вы ведь видели меня в определённом состоянии.
— Имел некоторое удовольствие. Но я неверно выразился. Вы становитесь скупы или расточительны?
— К чему вы спрашиваете? — Степан слегка обиделся, что кто-то может подозревать в нем скупердяя.
— К тому, что, если позволите дать вам совет, обождите с этим напитком. Возможно, не утверждаю наверное, но говорю — возможно, вам скоро представится случай ещё раз огорчить господ с туманного Альбиона.
— Говорите, Пётр Романович. — облегчённо выдохнул Степан, отодвигаясь от столика, — я весь превратился в слух.
— Так не меня надобно слушать, — блаженно прикрыл глаза Безобразов, — а нашего милейшего хозяина.
— Апполинария Петровича? Что он ещё выдумал? Не томите.
— И в мыслях не держу, ваше сиятельство, но право, лучше самому его выслушать. Если кратко, то суть дела в желании господина посла прибыть в столицу не с пустыми руками.
— Думаете, государь удовлетворит его просьбу?
— В получении высочайшего одобрения сим ловким господином, я бы не сомневался.
— Признаться, я тоже.
— Кстати, вот он идёт, — ткнул мундштуком в направлении дома Безобразов, — едва не бежит.
— Гм.
— Вы нужны ему, ваше сиятельство. Вернее, нужны ваши деньги.
Посол почти преодолел разделявшее их расстояние, потому Степан предпочёл оставить ответ при себе. Бутенёв вид имел огорченный и заботливый одновременно.
— Ваше сиятельство! — всплеснул посол руками, увидев бутыль. — Где вы раздобыли сей снаряд?
— Купил, Апполинарий Петрович.
— Ох, молодость. В такую жару да такое орудие!
— Скучно, господин посол. Дней десять ничего не происходит. Турки не нападают на посольство. Англичане не вызывают на дуэли. Султан не зовёт на охоту. И всё это на чужбине. Жизнь — тлен, Апполинарий Петрович.
— Даже не знаю что вам возразить, — стушевался Бутенёв, — ну… можно гулять. Сходите в город.
— Я сходил. — кивнул на итог вылазки Степан.
— Действительно. Сейчас всем скучно, ваше сиятельство. Его величество султан приболел, в этом дело. Никто не смеет развлекаться. Турки в гости не зовут и не ходят сами в такие дни, кроме как по делу. Что до наших с вами визави, с ними тоже не всё гладко. Простое совпадение, дорогой граф.
— Да-с, не так я представлял себе Восток, не так. — закручинился Степан, решив набить себе цену, раз уж он «дорогой». — Воображал сказки тысячи и одной ночи, пещеры Аладина, широту и размах. А на деле… даже стихи стал писать!
— Стихи? — заинтересованно поддержал Безобразов. — Конечно, полные тоски и печали? Песнь разбитых надежд?
— Вот, послушайте! — объявил Степан, стараясь правильно припомнить сонет Гумилёва:
— Неплохо, неплохо, — пыхнул дымом Безобразов, когда граф завершил декламацию, — вот видите, Апполинарий Петрович, до чего его сиятельство дошли от тоски. Может быть, у вас есть нечто способное внести разнообразие?
— Даже не знаю, — засомневался посол, — нет ничего, что требовало бы отвлекать вас, но ежели это не навязчивость, а необходимость. В целях разнообразия…
— Исключительно разнообразия, Апполинарий Петрович.
— То да, есть забавная история. Частично я упоминал её при вас, Пётр Романович. О сфинксах.
— Каких ещё сфинксах? Расскажите. — поторопил Степан, с трудом мирившийся с неспешностью века.
Бутенёв подарил ему добрый изучающий взгляд.
— Да и я бы послушал ещё раз, — добавил Безобразов, — вы говорили что-то, но не вполне понял суть.
Дело заключалось в следующем. После похода Бонапарта к пирамидам, в Европе прочно утвердилась египтомания.
Спрос на неоегипетский стиль держался уверенно, позволяя составлять неплохие капиталы умелым дельцам. Расшифровка Розеттского камня усилила интерес. Европейцы желали иметь всё, что можно было получить от канувшей в истории цивилизации. Не избежала веяния и Россия: Наполеон лично подарил императору Александру Египетский сервиз. При Николае в Санкт-Петербурге поставили цепной висячий Египетский мост через Фонтанку, а в Царском селе установили Египетские ворота, заботливо расписанные иероглифами.
