Мэри держала на руках ребенка Стратцманов, Соню, мягко ее покачивая. Бедная крошка уже не могла самостоятельно даже пить; единственными звуками, исходившими от нее, были еле слышное затрудненное дыхание и поскрипывание под ней брезентового складного стульчика.
«И кажется, даже внутривенная капельница не помогла».
Когда в последний раз у Сони проверяли температуру, она была сто и шесть градусов [по
Фаренгейту] , но теперь она еще повысилась, малышка буквально горела; лицо у нее было
каким-то высохшим и истощенным, она была похожа на крошечную старушку. Мэри больше уже не ощущала запаха; теперь он висел по всему лазарету, став буквально всепроникающим. Дела у четырехлетнего братика Сони обстояли чуть лучше, но не намного. Он лежал на соседней койке, с наполовину закрытыми глазами; взгляд его был тусклым, словно в полузабытьи, с глазницами, погрузившимися в худое изможденное лицо с ввалившимися щеками. Веки у него чуть подергивались, когда один из добровольцев стал менять ему испачканный медицинский матрац под бедра и перевернул его на другой бок, чтобы расправить под ним простынь; там оказались пролежни, в тех местах, где костями таза и плеча стиралась кожа. Миссис Стратцман буквально измучилась со своими детьми, доведя себя почти до полного изнеможения, и сил у нее запасе уже оставалось очень мало, когда она тоже слегла с холерой. Сегодня утром она умерла. Ее муж находился в горячечном бреду, но он, скорее всего, выживет. Хотя с лихорадкой такой формы никаких гарантий не было. Мэри сама смертельно устала, руки и ноги у нее отяжелели и, как говорится, отваливались, глаза горели, от истощения ей трудно было говорить, и от всего этого ей хотеть просто выть и реветь.
«И вроде нет у меня оснований реветь» , думала она. И потом: «Ты здорова, тебе некого
терять из родных, ты еще довольно молода и поэтому, вероятно, поборешь инфекцию, если ее подхватишь».
Но в данный момент ей казалось, что она ворует время у других пациентов, но детям становилось лучше, если их время от времени держали на руках. И это давало медсестрам, как профессионалкам, так и добровольцам, возможность хоть чуть-чуть присесть. Она медленно открыла глаза и поняла, что на некоторое время отключилась, задремав. Похоже, всего лишь на несколько секунд, потому что старшая медсестра по-прежнему находилась у того же самого пациента, почти в той же позе. Мэри зевнула, а затем посмотрела на малышку Соню. Глазки у ребенка были полуоткрытыми, а ротик чуть отвис. Ее, как копьем, пронзило острое тревожное предчувствие, и она быстро проверила у ребенка пульс. Кожа у младенца была уже хладной, и если раньше пульс был учащенным, то теперь он полностью пропал.
Она вздохнула. «По крайней мере, кто-то держал ее на руках, когда она умерла; не
лежала одна в своей кроватке, всеми забытая».
Но Мэри горько пожалела, что этого не заметила. Хотя вряд ли она могла что-то сделать. Медсестра Мэри Шей встала и, сняв с детской кроватки карточку ребенка, понесла ее вместе с маленьким тельцем наружу. Рядом с лазаретом стояла большая палатка, куда складывали трупы до их захоронения. Она передала Соню солдату в биозащитном комбинезоне и респираторе; он взглянул на Мэри, и она увидела в его глазах, искаженных сквозь защитные стекла его маски, похожей на глаза какого-то насекомого, страдание. Она покачала головой и пожала плечами, а он кивнул в ответ; к сожалению, подумала она. Затем Мэри отметила в карточке время смерти ребенка и передала ему бумаги. Она вернулась в лазарет лишь на короткое время, просто чтобы сообщить старшей сестре о смерти маленькой Сони Стратцман. Та посмотрела на нее. «Сделай перерыв, отдохни немного», сказала она. «И не возвращайся сюда еще минут двадцать. За это время мы не пропадем и никуда не денемся». «Спасибо», искренне сказала Мэри. Она повернулась и вышла, по пути захватив с собой куртку. Выйдя из медсанчасти, она
немного постояла, но недолго. «Мне нужно куда-то скрыться от запаха этого места» , подумала она и направилась к воротам. Ей просто нужно было оказаться в каком-то таком
месте, где не было этого смрада смерти и болезней. Когда она подошла к воротам, из будки охраны вышел солдат. «Назовитесь, пожалуйста», сказал он. Это был один из тех странных, диковатых типов, которых Мэри иногда наблюдала в лагере и вокруг него. Они были какими-то бездушными, холодными и смотрели на тебя мертвыми глазами так, словно оценивали твою стоимость как списываемого в утиль металлолома. «Мэри Шей», ответила она. «Я медсестра из лазарета. Мне нужно немного прогуляться; вернусь через десять минут». Теоретически гражданские были вольны покидать лагерь в любое время, когда им захочется. Однако до этого момента она никогда не проверяла эту теорию на практике, потому что была сильно занята.
«Надеюсь, он не станет со мной пререкаться» , подумала она. «Я совсем не в
настроении».