Я уверен, что если бы бюргеры дружно, сомкнутым строем сразились в этот раз, то неприятель был бы прогнан, и такого несчастья, конечно бы, не случилось. Нас было 800 человек, а неприятеля всего 1000–1200 человек. Но когда наступает такая безумная паника, как в этот раз, то всему конец.
Лошади бюргеров находились в плохом состоянии, а так как бур только тогда и человек, когда у него есть лошадь, т. е. когда при виде опасности он может от нее избавиться, то я принужден был идти вперед и снабдить моих людей лошадьми и седлами. Поэтому я отправился по направлению к Зандривирбрюку на ферму г-на Якобуса Борнмана.
Там я разделил свои отряды. Генерала Фронемана с вредевскими и гейльбронскими бюргерами я послал назад через железнодорожную линию между Дорн и Зандривиром, с тем чтобы они могли оперировать в северных частях республики. Себе я взял комманданта Латегана из Колесберга со 150 людьми и комманданта Яна Терона с 80 бюргерами и 10 ноября перешел с ними через железнодорожную линию между Дорнривиром и Теронскопом, с тем чтобы привести свой план в исполнение и вторгнуться в Капскую колонию. Мы взорвали несколько мостов на воздух и дошли до Дорнберга, где я встретил комманданта Газебрука с его бюргерами. Я послал также приказание генералу Филиппу Боте, чтобы он пришел ко мне с гаррисмитскими и кронштадтскими бюргерами, что он и сделал 13 ноября.
Таким образом, мы в числе 1500 человек двинулись по направлению к Спринкганснеку к востоку от Таба-Нху. В северном пункте Кораннаберга коммандант Газебрук остался поджидать некоторую часть своих бюргеров.
Мы взяли с собой одно крупповское орудие с… 17 зарядами! Это все, что у нас было!
16 ноября днем мы были в Спринкганснеке.
Англичане в это время провели уже линию укреплений от Блумфонтейна через Таба-Нху к Ледибранду; и куда бы мы ни направились, всюду были построены форты на севере и на юге на горах, приблизительно на расстоянии 2000 метров один от другого.
Сперва я выпустил шесть зарядов из моего крупповского орудия в один из фортов; и, к чести моих артиллеристов, я должен сказать, что ни один из зарядов не пропал даром. Потом я приказал прорваться. Все шло хорошо, и только коммандант Ян Мейер был ранен в бок; он лежал в повозке, и без того уже раненый несколько дней тому назад в сражении у станции Вентерсбург под начальством генерала Филиппа Боты.
Оттуда мы двинулись через Ритпорт по направлению к Деветсдорпу и ночевали 17 ноября у реки Моддер. На другой день мы сделали еще порядочный конец до фермы Эринсприде.
19 ноября мы выступили отсюда нарочно днем, чтобы гарнизон, находившийся у Деветсдорпа, заметил нас. Я поступил так, полагая, что гарнизон легко может подумать, будто мы хотим сделать нападение на это село, тем более что 18-го числа я посылал генерала Боту с патрулем для того, чтобы он собственными глазами увидел и оценил позиции англичан. Самому мне этого делать было не для чего, так как я очень хорошо знал знакомое село и о позициях англичан имел уже нужные для меня сведения. Гарнизон, видя, что мы уходим, мог лишь подумать, что мы стараемся скорее скрыться. Я сам читал позднее в английских газетах, что мы направились тогда к Спринкганснеку. Они думали, что мы, не найдя хороших для себя позиций, пошли в Блумфонтейн. Поздние я также узнал, что они выслали за нами патруль вплоть до фермы Глен-Герри, откуда они могли видеть нас уходящими по направлению к Блумфонтейну. Мне рассказывали потом, что они действительно так думали и говорили: «Девет или очень благоразумен, или боится напасть на Деветсдорп, где он действительно может сложить свою голову!» Получив по телеграфу извещение, что я ушел через Спринкганснек, они сказали:
— Если Девет вздумал бы здесь нападать, то уж, конечно, это было бы его последним нападением!
Но Ботавилле стоял нам поперек горла, и мы должны были во что бы то ни стало рассчитаться с англичанами.
Придя в Родекрааль, мы оставались там незамеченными до 20-го числа. Наши друзья в Деветсдорпе уже думали: «Буры, конечно, ушли».
Но еще вечером того же дня я подкрался наивозможно тихо к Деветсдорпу, или, лучше сказать, к позициям его гарнизона. Я находился вблизи того места, которому фольксрад, в честь моего отца, дал имя, где я провел свое детство и купил землю у отца (в Ниярсфонтейне). Никогда еще не приходилось мне подкрадываться к моему родному гнезду, куда я открыто и смело мог войти в любое время — и днем и ночью. А теперь… мне казалось, что земля перевернулась вверх дном и что ничего на свете нет постоянного, так как я мог открыто войти сюда не иначе как под условием сдачи. Конечно, я не чувствовал к этому ни малейшей охоты и желал, если уж нельзя было бы иначе, пробраться туда насильно.
