Когда самолет пакистанских международных авиалиний с Уилсоном на борту остановился на рулежной дорожке аэропорта Карачи, дежурный офицер посольства США уже ждал у выхода. Посол отправлял на родину телеграммы с исступленными мольбами: «Пожалуйста, сообщите информацию о личности человека, путешествующего с конгрессменом Уилсоном». Уилсон тщательно скрывал Кэрол от американских репортеров, преследовавших его в Техасе и Вашингтоне. На их улице наступил бы великий праздник, если бы они узнали, что скандальный конгрессмен отправился в командировку за государственный счет с исполнительницей танца живота. (На самом деле Кэрол с таким пониманием отнеслась к опасному политическому положению Уилсона, что даже не стала проявлять фотопленки, отснятые во время поездки.)
В Иерусалиме конгрессмен находился среди старых друзей, которым мог без опаски рассказать все о Кэрол. В Каире он искусно обошел запрет на сожительство, назвав ее своей женой. Но, оказавшись в стране Зии уль-Хака с ее суровыми исламскими законами, он счел за благо не отступать от местных обычаев. Он строго внушил Кэрол, что она должна носить плотную одежду, не открывающую даже квадратного дюйма кожи, и не выказывать особого дружелюбия по отношению к пакистанцам. Конгрессмен прибыл в Пакистан с миссией, о которой не знало даже его собственное правительство, и старался действовать как можно осторожнее. Теперь он представлял танцовщицу как свою секретаршу. Поразительно, но некоторые верили ему, хотя Кэрол настояла на своем праве носить облегающий спортивный костюм, купленный специально для этой поездки.
Первой целью Уилсона было посещение жертв так называемых «игрушечных бомб», крошечных противопехотных мин, якобы разбрасываемых советской армией в сельских районах Афганистана. Такие мины убивали и калечили детей, подбиравших их с земли. Так Уилсон во второй раз прилетел в Пешавар и посетил госпиталь Армии Спасения, где снова отдал кровь для джихада. Он не позволил Кэрол ехать вместе с ним и сказал, что это «слишком печальное зрелище».
Однако посещение афганских воинов, никогда не жаловавшихся на свои раны, странным образом неизменно оказывало бодрящее воздействие на Чарли Уилсона. Поездка на фронт вовсе не казалась опасной этому безрассудному конгрессмену. Напротив, сознание того, что настоящий противник находится близко, по другую сторону границы, освобождало его от ужасов личной жизни. Психиатры называют этот феномен «контрофобным поведением» — поисками одного ужаса для того, чтобы вытеснить воспоминания о другом.
У себя на родине Чарли был своим худшим врагом. В Пакистане реальный враг находился за ближайшим горным хребтом. На протяжении всей афганской кампании Уилсон посещал этот госпиталь не реже двух раз в год. Он делал это, чтобы освежать свою ненависть к советским оккупантам, почти так же, как Зия уль-Хак регулярно ездил в Мекку за вдохновением. Система ценностей Уилсона, сформированная в детстве, была основана на стойком сопротивлении Британии превосходящим силам нацистов, когда положение казалось безнадежным. Здесь, в госпитале, давние слова Уинстона Черчилля оживали в его памяти, когда он ходил среди раненых афганцев: «Мы будем сражаться на пляжах, мы будем сражаться в полях и на улицах, мы будем сражаться в холмах, и мы никогда не сдадимся».
В такие момент Уилсон всегда ощущал прилив адреналина. Для него афганцы не были жертвами. Они были почти мифологическими персонажами, героями легенд с длинными бородами и горящими глазами, не признающими боли и сомнений. Для него они олицетворяли самую суть свободы и самостоятельности. Внутренние голоса внушали ему, что его судьба — быть единственным конгрессменом, который приезжает сюда, единственным человеком, который может видеть, что эти воины могут сделать с противником, если только дать им мощное оружие.
Любопытно, что Говард Харт больше, чем кто-либо из влиятельных людей во властных структурах США, разделял страсть Уилсона к делу афганских моджахедов. Но к тому времени Харт успел возненавидеть Чарли Уилсона и с ужасом узнал, что конгрессмен снова вторгся на его территорию.
Харт был достаточно осторожен для того, чтобы открыто критиковать Уилсона. Но с помощью тонких намеков и подмигиваний он постарался сделать так, чтобы глава пакистанской разведки генерал Ахтар знал, что Уилсон опасен и лучше не иметь с ним никаких дел. Даже спустя десять лет Харт не сомневался, что Ахтар и Зия разделяли его неприязнь и недоверие к конгрессмену.
То, как Харт интерпретировал реакцию пакистанского руководства на Чарли Уилсона, можно назвать самым крупным просчетом в его карьере кадрового разведчика. Тем не менее ему трудно не посочувствовать. По правилам холодной войны руководитель американского оперативного пункта мог действовать эффективно лишь в том случае, если сдавал карты под столом. В противном случае ЦРУ могло с таким же успехом передать свои функции Госдепартаменту.
