Наконец, обыденное безумство родителей, как правило, выливается в «Полонез» из оперы «Евгений Онегин» Чайковского. Для чего матери неделями шьют гусарские мундирчики или, соответственно, бальные платья для будущих танцоров. А их пяти-шестилетние мученики все те же недели каждый день чуть не по часу репетируют проклятый полонез с опостылевшими друг другу дамами и кавалерами.
И все это лишь для того, чтобы в один не особенно прекрасный вечер их впихнули в автобус, привезли в клуб газеты «Правда», наспех переодели в мундирчики и декольте, наконец, ровно три минуты заставили дефилировать перед восхищенными родителями под их бурную овацию. Кто бы мог подумать, что именно такие мучения целый год за три минуты хождения по сцене как раз и составляют жизнь актера?!
И ни родители, ни их отпрыски не понимали, что своими кружками и «полонезами» они как бы инстинктивно отдаляют складывание звериных стай, которые возникают на теле умирающей семьи. Поэтому начинающаяся дошкольная «дедовщина» долгое время носила смягченный характер сравнительно редких и не особенно жестоких случаев насилия.
Хуже стало обстоять дело в школе, где ребенок на полдня отрывался от родителей и воспитателей, скучивался в классах по сорок и более бездушных душ в каждом. На переменках, перед уроками и после уроков за всеми не уследишь. Тут же, как бы автоматически — в полном соответствии с законами звериной стаи, — начинают быстро ранжироваться физическая сила и наглость. То есть определяется, кто «пахан», кто «шестерки», кто «опущенные». Точнее, кто «волк», а кто «ягненок». В каждом школьном классе!
Я был не из последних по физической силе и умению постоять за себя, но, в силу неуместной здесь мягкости характера, совершенно лишен агрессивности, наглости. Стало быть, мне выпадала жуткая судьба — стать либо предметом постоянных издевательств, либо затравленным постоянными побоями при сопротивлении. В таких случаях родители обычно переводят своего несчастного ребенка в другую школу или пытаются выйти из положения с помощью экстерната. Но в то время последний вариант был почти невозможен. Во всяком случае, для моих родителей.
Меня спасла дружба с Вовкой К. — моим соседом по «корпусу». Он был на год, если не на полтора, старше меня и в числе первых по физической силе. Стало быть, как водится в уголовном мире, любое покушение на меня было чревато «разборкой» с более высоким «авторитетом». При этом мне вовсе не надо было быть Вовкиным «шестеркой», как обычно происходит в таких случаях. У него была своя компания и свои «шестерки», а меня он ценил за беседы о прочитанных книгах.
Эта дружба держала меня в относительной безопасности целых два первых школьных года и значительную часть третьего.
Все испортил мой отец. Однажды — не помню, в какой именно четверти моего третьего класса — он перепутал Москву с Ладой и сделал какое-то замечание в адрес уже не детской, а почти подростковой компании — обычное в Ладе дело моего прадеда. Сегодня за такую дерзость взрослый запросто может схлопотать зверские побои, а то и поплатиться жизнью. Тогда еще до такого не доходило, и даже подростки, не говоря уже о детях, внешне принимали замечания смиренно и лишь потом показывали язык или кулак в спину уходящему.
Однако отец, в своей патриархальщине, допустил перегиб. Он увидел в компании, которой сделал замечание, Вовку, и рассказал о происшедшем своему сокурснику — Вовкиному отцу. Тот был человек военный и мгновенно реагировал родительской дланью. Вовка обозлился и из моего друга разом превратился во врага. При этом настолько, что мне несколько раз пришлось отбиваться от его тычков: драки не получалось только из-за полного неравенства сил отнюдь не в мою пользу.
Такой оборот дел сразу же изменил мое положение в массе. Убедившись, что я остался без сильного покровителя, меня стали задирать и обижать все, кто был физически сильнее и агрессивнее. Летние каникулы сняли напряжение. Но в четвертом классе дела с каждым днем пошли хуже и хуже. Нараставшие унижения имели свой предел. Надо было либо становиться «классным шутом» — были такие слабаки, которые спасались от более сильных фиглярством, переводившим унижение в нечто вроде шутки (я на это был не способен), либо просить родителей о переводе в другую школу, где безусловно все началось бы сначала.
К счастью (?!), отца исключили из партии и сослали с семьей в далекий город Чистополь. Поэтому в один из погожих дней начала октября 1937 года я погрузился на пароход и улизнул из-под носа московских бурсаков. Еще не догадываясь, что попадаю из огня в полымя.
